Шестнадцать лет они не сидели за одним столом. Теперь четверо выходцев из Stratfor собрались, чтобы ответить на один вопрос: как мир закончится в ближайшие десять лет. Питер Зейхан, когда-то их начальник, видит, как расползается торговая система, которая кормит восемь миллиардов человек. Марко Папичу для сценария нужны ядерные боеголовки, и он находит их в проигрывающей России. Мэтт Герткен свою пороховую бочку закладывает в Азии. Ведущий Джейкоб Шапиро считает, что умрёт само национальное государство. Попутно всплывает неприятное: дешёвые дроны, перекроившие войну в Украине, уже изменили и все остальные войны.
Система уже трещит по швам
Джейкоб Шапиро: Мы остаёмся в основном в геополитике и решили: а что может быть лучше для воссоединения команды, чем разговор о том, как мир будет заканчиваться в ближайшие десять лет? Так что, агрегаторы [те, кто растащит это на клипы], мы не утверждаем, что дело пойдёт именно так. Питер, начинай.
Питер Зейхан: Коротко. Я занимаюсь деглобализацией и демографией. Мировая торговля в её нынешнем виде – это модель безопасности, которую американцы создали, чтобы победить в холодной войне. Мы купили себе союзников, но собственную экономику в эту систему не встроили, потому что тогда это перестало бы быть взяткой. Все производственные цепочки, всё глобализированное сельское хозяйство, где удобрения едут из одной точки, а техника из другой, работают только потому, что за этим стоит американская гарантия безопасности. А Соединённые Штаты больше не способны гарантировать что бы то ни было – ни политически, ни в военном смысле.
Первое реальное испытание случилось, как ни странно, в Йемене. У нас там были задействованы все системы мобильной противоракетной обороны, какие есть, и мы даже не смогли защитить судоходство в Красном море, не говоря уже о чём-то действительно важном. А в недавней войне с Ираном мы потратили половину нашего глобального запаса ракет-перехватчиков. Повторить такую войну с Ираном мы просто не можем.
Второй момент. Когда началась глобализация, люди стали уходить в промышленность и в сферу услуг, потому что впервые в истории появилась возможность специализироваться. Все эти рабочие места – городские. А когда человек переезжает из деревни в город, у него становится меньше детей, потому что дети перестают быть экономическим активом. Прокрутите это на восемьдесят лет вперёд. Дело не в том, что у нас заканчиваются дети – это случилось ещё в восьмидесятые. Сейчас у нас заканчиваются пятидесятилетние. А если некому покупать товар, никакой торговли не будет.
Так что сейчас неважно, в какое место тыкнуть систему – технологии, сельское хозяйство, финансы, энергетика. Она настолько перегружена и хрупка, что любой толчок запускает цепную реакцию. И прямо сейчас есть реальный риск, что мировая нефтепереработка ещё до конца лета упадёт ниже минимально допустимого уровня. Этого более чем достаточно, чтобы всё обрушить. Возможно, ждать десять лет не придётся.
Джейкоб Шапиро: А как это будет выглядеть, когда случится? Именно в части энергетики.
Марко Папич: "Безумный Макс". Канистры и каннибалы.
Питер Зейхан: Хотел бы я, чтобы всё было так благостно, потому что это предполагает, что где-то ещё остался запас топлива, который можно налить в канистру и залить в автобус. Именно жидкое топливо делает возможным глобальный транспорт, да и в большинстве случаев региональный и местный тоже. Уберите мобильность – и торговли не станет. Не станет даже распределения товаров внутри крупной страны.
У каждой страны свои пики и провалы. Соединённые Штаты экспортируют пять миллионов баррелей нефтепродуктов в сутки, поэтому у нас есть варианты, каких нет ни у кого. Но то, что мы выиграем на этом, мы во много раз потеряем на промышленности, потому что без глобальной торговли, особенно в верхнем сегменте, высоких технологий не бывает. А для многих стран, если исчезает нефть, вместе с ней исчезает и продовольственная система. Всё население планеты существует в нынешнем виде только благодаря индустриальному сельскому хозяйству. Для многих регионов получится что-то вроде нового тёмного века, и сокращение населения на пятьдесят процентов там, пожалуй, ещё оптимистичный вариант.
Мощности под спрос, которого не будет
Марко Папич: Одна из причин, по которым случилась Вторая мировая, – это Великая депрессия и мощнейшая дефляция. А ты описываешь мир, где происходят сразу две вещи. Деглобализация означает, что цепочки поставок отстраивают заново, "на всякий случай", то есть создают избыточные мощности. И мне кажется, мы несёмся к 2030-м, где нас ждёт неудержимая дефляция.
Питер Зейхан: Я согласен с твоим тезисом про дефляцию, но одновременно это же довольно серьёзный сценарий инфляции.
Марко Папич: В начале – да. Сейчас все бросились строить фабрики полупроводников. Это и есть инфляция.
Питер Зейхан: Просто учти: в двадцатые и тридцатые годы прошлого века речь шла о цепочке поставок, в которую было вовлечено от силы две страны. Сейчас в производство топовых чипов вовлечены шестьдесят государств. Выдерни одно звено – и ничего уже не сходится. На отдельных этапах может быть жесточайшая дефляция, а в готовых изделиях – инфляция. Получим худшее из всех миров.
Марко Папич: Я о другом. Все и так уже знают, что цепочки поставок уязвимы, и все бросились это чинить. А вот что мы упускаем и в чём твоя мысль добавляет новое, – что спрос тоже рухнет. Через пять-шесть лет мы настроим все эти мощности под событие, которое, может, никогда не случится, а спрос тем временем начнёт проседать сам по себе. Слишком много дефляции, слишком много политической поляризации. 2030-е начинают напоминать 1930-е.
Питер Зейхан: Я бы хотел, чтобы всё было настолько неплохо. Но ты ещё исходишь из того, что сохранится достаточная стабильность, чтобы мы вообще успели построить эти заводы. А мы сейчас деиндустриализируемся быстрее, чем когда-либо на моей памяти.
Джейкоб Шапиро: А в этом сценарии есть относительные победители и проигравшие?
Марко Папич: Если есть, значит, это ещё не конец света. А нам нужен именно конец человечества.
Питер Зейхан: Конец мировой системы, которая сейчас поддерживает жизнь примерно восьми миллиардов человек. В лучшем случае мы теряем миллиард, миллиард с половиной. В лучшем случае три четверти населения планеты откатятся на одну технологическую ступень назад, а глобализация распадается на несколько региональных систем во главе с региональными державами, которые, будем надеяться, не будут слишком уж друг с другом воевать.
Джейкоб Шапиро: То есть твой лучший сценарий – это как Танос щёлкает пальцами.
Питер Зейхан: У меня даже хуже. Это у меня средний сценарий.
Дроны, которых четыре месяца назад ещё не существовало
Питер Зейхан: Вы же помните революцию в военном деле. В восьмидесятые и в начале девяностых началось применение цифровых технологий в военной технике, и мы получили спутники, крылатые ракеты и GPS. Сейчас мы проходим через второе поколение этой революции: в платформу, сейчас это дрон, загружают дерево решений и запускают его. Ты управляешь им до определённого момента, а потом отпускаешь, и дальше он сам следует по маршруту, пока не найдёт цель.
У Соединённых Штатов этого нет, скажу сразу. Это разработали украинцы за последние пару месяцев, и технология, которая для этого нужна, переживёт откат глобализации: ей вообще не требуются глобальные цепочки поставок. То есть военная сила демократизируется ровно в тот момент, когда рушится всё, что поддерживает нормальную жизнь. Напомню: этих дронов ещё четыре месяца назад просто не существовало. Дальность у них – около семисот миль. Так что любую физическую инфраструктуру в радиусе семисот миль от потенциального противника можно смело списывать со счетов.
У нас появилась новая технология, потенциально очень разрушительная, и она, судя по всему, в этом году лишит Россию статуса экспортёра энергоносителей. А дальше одному богу известно, что она сделает с остальным фронтом, когда украинцы переключат на него внимание. Скорее всего, удары по американским военным объектам в Персидском заливе, которые Вашингтон изо всех сил старается замолчать, – дело рук именно этих дронов с памятью. Дрон попадает в район, осматривается, один раз принимает решение и летит дальше. Заглушить его нельзя. Единственный вариант – физически перехватить.
Марко Папич: Физический перехват работает.
Питер Зейхан: Для этого просто нужны ракеты-перехватчики, которых у нас больше нет. А чтобы дрон-перехватчик вообще имел смысл, на каждую цель нужно запускать по пять-шесть штук, и это развязывает атакующему руки: он легко может сосредоточить всё против одной точки. Украинские дроны-перехватчики размером примерно с дорожную сумку, попадают они, наверное, в два раза хуже, чем PAC-3 из комплекса Patriot, зато дальность у них двадцать километров, и они медленные. Лидер в противодронной обороне сейчас – Украина, а Соединённые Штаты вообще не участвуют в наращивании таких систем. Я не говорю, что это нельзя улучшить. Просто кривая наступательных технологий сейчас взлетает намного круче.
Марко Папич: Вот что мне интересно. Дроны не могут занимать территорию.
Питер Зейхан: Совершенно не могут. Зато они прекрасно умеют вычищать с территории того, кто её занял.
Марко Папич: Именно. А значит, не стоит складывать все яйца в одну корзину – авианосцы, эсминцы типа "Арли Бёрк", вся эта дорогущая техника, которой располагает Америка. Война дешевеет. И если ты воюешь с тем, у кого такая же технология, занять землю становится очень трудно, и весь мир из-за этого как будто замирает. Кроткие наследуют землю: теперь можно защититься даже от более сильного противника, а реализовать территориальные амбиции становится очень сложно.
Питер Зейхан: Одно у нас пока в плюсе – корабли двигаются. "Шахедом" в корабль вы никогда не попадёте: в него закладывают конечную точку, а пока он туда долетит, корабль уже уйдёт. Единственные танкеры, которые пострадали во время войны с Ираном, – это те, что три-четыре дня простояли на якоре без движения. На воде к тому же радиус обнаружения почти нулевой. У украинцев на границе есть акустическая система, которая засекает "Шахеды" и даёт десять, двадцать, шестьдесят минут предупреждения, так что оборону можно сосредоточить именно на этом направлении. В море так не получится. Хотя в Чёрном море теперь есть морские дроны Sea Baby с дальностью полторы тысячи километров, и они уже могут подолгу барражировать. А если совместить это с дронами с памятью, картина снова меняется.
Но удержать территорию очень трудно, а вот сделать так, чтобы её не удержал никто другой, – очень легко. Это и есть воспрещение доступа. По сути, в этом весь смысл дронов.
Марко Папич: По сути, всё начинает напоминать Чечню.
Войны ведутся между двадцатью и сорока нанометрами
Марко Папич: Можно один вопрос? Ты говорил, что у китайцев плохо с полупроводниками. Huawei вроде списали со счетов, а она всё ещё держится. Им хватит того, что есть, чтобы просто выжить?
Питер Зейхан: Идея складывать чипы в стопку вместо того, чтобы их уменьшать, вполне разумна, и китайцы сами неплохо умеют делать чипы до двадцати восьми нанометров. С очисткой многих материалов у них по-прежнему беда, так что это не универсальное правило. Но на этом уровне они вполне справляются.
Узкое место – это экстремальный ультрафиолет. Литографические машины делает только ASML, больше никто. Любой чип в семь нанометров и меньше требует EUV, а всё, что использует EUV, – это минимум сто тысяч этапов в цепочке поставок и четыре с половиной тысячи компаний, каждая из которых делает ровно один продукт для одного заказчика. Убери несколько таких компаний – и всё встанет. На это завязаны шестьдесят стран. Воссоздать такую цепочку заново в демографически и геополитически стабильном месте – это программа лет на тридцать, потому что в первый раз на неё ушло шестьдесят лет. С более простыми чипами на старом ультрафиолете всё иначе. Их делают китайцы, и этот сегмент довольно устойчив даже в деглобализованном мире, а новые дроны с памятью все как раз на нём и работают.
Марко Папич: Вот это важный момент. Порог технологий, нужный, чтобы стать геополитически значимым игроком, гораздо ниже, чем принято думать. Даже с ИИ. Если говорить о деревьях решений, попросить ChatGPT спроектировать ремонт кухни сложнее, чем заставить дрон с памятью выбрать цель. Зацикливаться на верхних пяти процентах технологического стека – ошибка. Важна середина. Администрация Байдена была одержима идеей отрезать китайцам доступ к пятинанометровым чипам. И кому какое дело? Войны ведутся между двадцатью и сорока. А потом выходит какой-нибудь генерал-лейтенант, который свою собственную почту в Outlook не откроет, и рассказывает, что будущие войны выигрываются пятинанометровыми чипами. А потом появляется Питер Зейхан и говорит: нет, будущие войны будут вестись копьями и вот этими дронами.
Питер Зейхан: Соединённые Штаты тридцать лет доминировали в военном смысле в том же диапазоне от тридцати нанометров и крупнее, поэтому мы привыкли считать это нормой. Но это вчерашняя технология, и мы всегда воевали, находясь на другом конце планеты, поэтому для нас всегда были важны дальность и точность. Для тех, кто живёт в Восточном полушарии, всё иначе.
Больной человек Евразии
Джейкоб Шапиро: Марко, как закончится мир по-твоему?
Марко Папич: Я не буду про новые тёмные века. В тёмных веках было весело, почитайте "Декамерон". Нет, я иду в сторону ядерной войны. Питер у нас модный шеф-повар фьюжн, который тащит на стол всё новые ингредиенты. А я готовлю пасту с фрикадельками. И мне нужно много ядерных боеголовок, чтобы всё взорвать. Как мне до этого дойти? История рифмуется. Мне нужна мировая держава на грани краха, и нужно, чтобы это спровоцировало общую схватку за передел мира. Мне нужен больной человек Евразии.
То, что привело к Первой мировой, зрело восемьдесят лет, и это был больной человек Европы, Османская империя, которая создала вакуум власти. Вакуумы власти затягивают в себя другие страны. А самый большой территориальный вакуум сейчас – это Россия.
Питер только что прекрасно объяснил, почему они по-настоящему проигрывают войну в Украине. По крайней мере сейчас, и это может измениться. И меня поражает, что Владимир Путин смог провести только одну мобилизацию, в 2022 году. Больше он даже не пытался. Это всё говорит о социальной устойчивости и о политической поддержке режима. Эта поддержка держалась на простой сделке: я завоёвываю половину Украины или больше, а дома у вас ничего не меняется. Жизнь остаётся прежней. Можно ходить в те же продуктовые магазины, которые так полюбились Такеру Карлсону.
Джейкоб Шапиро: Никогда не забуду, как он ходил по этому магазину, тыкал в чёрный хлеб и говорил: боже мой, это же потрясающе. Слушай, чувак, приезжай ко мне, я тебе испеку хлеб на закваске.
Марко Папич: Я к тому, что всё это разваливается. Люди думают, что русские отлично воюют. Это не так. Они отлично умеют терпеть боль и отлично воюют, когда на них нападают. У них колоссальные тылы.
Питер Зейхан: Нет. У них зима и пространство.
Марко Папич: А вот в наступлении я с трудом могу вспомнить хоть одну эпическую наступательную войну, которую выиграла Россия, Советский Союз или Российская империя.
Питер Зейхан: Я не согласен со многими твоими исходными посылками, но мы, кажется, приходим к одному выводу.
Марко Папич: Каждый раз, когда Россия шла в наступление, посмотри, что было после поражения. Крымская война – и Александр II освобождает крестьян. 1905 год, война с Японией – и вот уже начало Думы. Потом война 1916-1917 годов, которую страна вела по своей воле и которую восприняли как империалистическую, и бах – коммунизм. Перематываем вперёд к Афганистану – и распад Советского Союза. Чечня – и падение Ельцина. Украина – и падение Путина. После каждой провалившейся наступательной операции они получают внутренний кризис. Так что лёгкая часть моего прогноза – в России грядут потрясения. А почему дело дойдёт до ядерного оружия? Потому что, чтобы устроить конец света, нужно много боеголовок, а у России их много.
Мэтт Герткен: А сколько водородных бомб реально нужно, чтобы уничтожить весь мир?
Питер Зейхан: Смотря что называть уничтожением.
Мэтт Герткен: Сделать необитаемым каждый город с населением больше двух миллионов.
Питер Зейхан: Если использовать бомбы, стирающие города, – минимум десять тысяч. А если выбить всего десять точек в одних только Соединённых Штатах, страну отбросит лет на тридцать назад.
Мэтт Герткен: Каждый раз, когда Стратегическое командование ВВС прогоняло эти расчёты при Эйзенхауэре, Кеннеди и Джонсоне, вывод был один: одни только последствия радиационного заражения убьют от пятисот до семисот миллионов человек.
Вокруг России все спорят, как раздобыть свою бомбу
Питер Зейхан: Добавлю к твоей картине ещё несколько проблем. Ядерный арсенал обычно заводят те страны, которые не верят, что способны победить в войне обычными вооружениями. А поскольку у Соединённых Штатов пошатнулась решимость по стратегическим вопросам, сейчас Финляндия, Швеция, Германия, Польша и Румыния уже открыто обсуждают не то, заводить ли ядерный арсенал, а как именно его завести.
Украина никогда не будет по-настоящему в безопасности, пока российские города Белгород и Ростов-на-Дону физически связаны с остальной территорией Российской Федерации. Это два транспортных узла, через которые идёт вся военная операция. Если Украине удастся продвинуться вперёд, она будет продвигаться до тех пор, пока эти два города не перестанут быть проблемой. А это уже физическое вторжение на территорию исторической метрополии – совсем другой разговор для Москвы, уже политический.
Марко Папич: Это один сценарий. Другой – что как только склеротичная политическая система начнёт разлагаться, вокруг России найдётся достаточно стран, желающих поучаствовать в её распаде. Европейцы с одной стороны. Китай, Турция. Поэтому я боюсь, что в ближайшие десять лет главной геополитической проблемой станет именно слабость России. Я даже могу представить мир, где мы, Запад, сами будем подпирать какой-нибудь режим в Москве – примерно как было с Османской империей, – лишь бы вакуум заполнил кто-то один, а не все сразу.
Питер Зейхан: По-моему, это маловероятно, прежде всего потому, что администрация Трампа вычистила всех, кто вообще способен мыслить в такой логике.
Марко Папич: Это дело поправимое, кадры можно сменить. И для шока со стороны предложения даже не нужен коллапс режима в России. Посмотри на добычу нефти, никеля и всего остального в девяностые. Россия тогда не рухнула полностью. У неё была Дума, был президент, Ельцин где-то бегал, проводились выборы. И тем не менее производство всего, что нужно миру от России, упало вдвое. Абсолютно всё.
Джейкоб Шапиро: Вставлю тут свою шутку для разрядки. Эти двое её уже слышали, так что, Питер, ты подопытный. Владимир Путин умирает и попадает в ад, а потом его на одну ночь отпускают за хорошее поведение. Ему разрешают съездить в Москву и делать там что захочется. Он идёт в бар, заказывает водку и начинает расспрашивать бармена. Крым всё ещё наш? Да, Крым наш. Донбасс всё ещё наш? Да, Донбасс наш. И тогда он наконец решается спросить: а Киев всё ещё наш? Да-да, Киев тоже наш. С вас восемь евро.
Европе придётся проглотить пограничные земли
Мэтт Герткен: В этой шутке есть кое-что важное. ЕС как проект обязан расширяться. Ему нужно забирать себе приграничные территории, которые могут стать источником проблем, и переваривать их. Украина – как раз такой пример, и в конечном счёте они хотели забрать и Беларусь, и других. По мере того как Россия сжимается, Европа продолжит продвигаться наружу именно для того, чтобы забрать эти опасные территории себе. Лучше проглотить пограничные земли и двигать европейский проект дальше, чем оставлять ничейную полосу перед слабеющей и рушащейся Россией, которая огрызается.
В сфере обычных вооружений промышленный потенциал Европы настолько превосходит российский, что слабой стороной оказывается именно Россия. Это толкает Россию к тому, чтобы стать чем-то вроде Московии – ядерной, но сильно ослабленной державой, теряющей стратегическую глубину перед структурой, которая в итоге сможет её нейтрализовать.
Питер Зейхан: Переваривание нестабильных территорий. Скажу это не совсем всерьёз, но прямо слышится, как немецкие геополитики 1930-х заявляют, что ответ на русский вопрос – это Lebensraum, "жизненное пространство".
Марко Папич: Те, кто хочет сказать, что Европа стара и не агрессивна, – посмотрите на Карла XII, Наполеона, Гитлера. Примеров того, к чему на деле склонна Европа, полно. Европа хочет вторгнуться в Россию. Она всегда пытается. Западу пришлось буквально втягивать Польшу обратно в свою орбиту около 1921 года, а конфликт между Польшей и Советским Союзом после Первой мировой был просто невероятным.
Питер Зейхан: Позволь чуть подправить твою мысль. У ЕС в его нынешнем виде нет будущего, прежде всего из-за глобализации и демографии. Сейчас это союз экспортёров, который перерос модель, построенную на внутреннем потреблении. Но со всем остальным, что ты сказал, я полностью согласен, а это значит, что эволюция ЕС – это не финансовый, не валютный и не торгово-экономический союз. Это военно-политический союз, а это уже совсем другое дело.
Мэтт Герткен: Это же указывает и в сторону имперской экспансии в Африке южнее Сахары.
Питер Зейхан: Что, кстати, было бы неплохо, потому что тогда Европа будет наживаться не на крахе России, а на Северной Африке, и на это всем будет плевать.
Марко Папич: Я о том, что мы, по-моему, смотрим на мир, где лет через пять устойчивость России станет критически важна для Запада. А в геополитике нет линейности. У нас есть человек, бывший член "Аль-Каиды", который в галстуке даёт интервью Кристиан Аманпур на CNN. Скажи кому-нибудь в 2002 году, что бывший боевик "Аль-Каиды" будет управлять государством на Ближнем Востоке и мы будем его приветствовать, – тебе бы ответили: да ладно, братан, не гони. Что бы ни пришло на смену Путину в России, это будет хаос, и именно этот хаос станет главной угрозой для человечества.
После Путина – сотня стариков и гора боеголовок
Мэтт Герткен: Если посмотреть, откуда взялся Гитлер, – по словам Черчилля, если бы у него было ядерное оружие, он бы отдал приказ его применить. И дело ещё в социальном классе. Он был выходцем из нижней прослойки среднего класса, а такие люди ощущали, что теряют статус. В мире, где многие российские элиты говорят: надо сворачивать путинизм и сотрудничать с Европой, – непременно найдётся яростная фракция несогласных, которые верили в эту войну и до сих пор формально у власти.
Питер Зейхан: Тут я с тобой не соглашусь. Путин собирал нынешнюю элиту исходя из того, верит ли он, что они верят в то же, во что верит он, и из того, может ли он полностью управлять всем, что они говорят и делают. Последний раз кого-то нового приняли в эту элиту ещё до того, как я познакомился с вами двумя. Самым молодым из них сейчас около пятидесяти пяти, и они начинают уходить просто по старости. Вся элита в целом – это чуть больше сотни человек.
Так что если Путин завтра исчезнет, они первым делом убьют Игоря Сечина, потому что он единственный из этой сотни, у кого есть настоящие амбиции. Потом начнут спорить между собой, кто главный, и, скорее всего, будут руководить коллективно. Получится неэффективно. Потом начнутся интриги и удары в спину, и число претендентов быстро сократится. Но именно эти люди сейчас держат в руках все рычаги власти.
Мэтт Герткен: Звучит не очень устойчиво.
Питер Зейхан: Так и есть. И для твоего сценария эта группа просто не способна вести агрессивную политику. Они могут разве что скопировать Путина, и всё. А значит, к власти приходит кто-то со стороны, кто смотрит на ситуацию с точки зрения своего региона и оттуда расширяет влияние, – и вот мы снова в 1921 году.
Мэтт Герткен: Мы не будем знать поимённо, кто это будет. Но мы точно знаем одно: будет заключена сделка с Европой и Западом, и она станет для России таким же предательством, каким немцы-нацисты считали Версаль для Германии.
Марко Папич: С боеголовками. А значит, боеголовки применят – но необязательно сначала против Украины или Британии.
Питер Зейхан: Внутри страны. Речь о людях вне властной вертикали, с региональным мышлением. Я не говорю, что они никого больше не тронут ядерным оружием. Но если вспомнить красных и белых и гражданскую войну в России, степень жестокости, которую они неизменно готовы проявить друг к другу, всегда была выше, чем к внешнему врагу. А у них есть ядерное оружие.
Марко Папич: Это уже происходило в девяностые, просто в гораздо более цивилизованной форме. Многие регионы России тогда по факту не подчинялись Москве. И речь не о Чечне или Дагестане, а о Татарстане, Якутии, регионах, где живут почти одни русские. Девяностые прошли без варварства. А вот красные и белые – это было варварство. Наложите такой конфликт на сегодняшний день – и картина получается очень мрачная.
Мэтт Герткен: Даже если Россия рушится изнутри и применяет ядерное оружие в гражданской войне, во что мне, честно говоря, слабо верится, я всё равно не думаю, что это конец света. Для конца света нужно, чтобы расширилась Европа, а Россия потерпела поражение от Европы в обычной войне и оказалась перед вечным русским кошмаром – поглощением Европой.
Марко Папич: Может быть и то и другое сразу. Мне лишь бы боеголовки применили, ребят.
Китай, Тайвань и распад сдерживания
Джейкоб Шапиро: Мэтт, как мир закончится в ближайшие десять лет по-твоему?
Мэтт Герткен: Сначала пару слов о линейности. Те из нас, кто давно варится в геополитике, знают: нельзя просто линейно продолжать текущие тренды в будущее. Но у нас горизонт в десять лет, а он сам по себе вынуждает к некоторой линейности. И поэтому ты правильно указал на Россию. Я бы добавил про Первую и Вторую мировые войны вот что: дело не только в вакууме власти. Дело в том, что вакуум власти возникает одновременно с экспансионистской державой – в тот раз это была Германия, пытавшаяся объединиться и создать континентальную империю. Они хотели воспользоваться вакуумом. Сейчас на эту роль годится только Китай.
Мы уже наблюдаем, как коммунистический Китай методично поглощает буферные территории одну за другой. Тибет в 2008-м, Синьцзян в 2011-м, Гонконг в 2019-м. Идёт планомерное воссоздание китайской империи, и Тайвань, очевидно, – недостающий кусок пазла. Но я не говорю, что Тайвань сам по себе вызовет мировую войну. Мне кажется более вероятным другой сценарий: Россия проходит через всё, о чём мы говорили, а Китай пытается превратить её в своего сателлита и заодно решить свою ресурсную проблему. А динамика тут такая: когда Китай берёт Тайвань, неважно каким способом, Япония и Южная Корея паникуют и обзаводятся ядерным оружием. И тут же оживают все старые счёты между Китаем и Японией.
И последний ингредиент – распад сдерживания. Мы привыкли говорить о послевоенном мире как о времени, когда торговля растёт, а войн нет ни у кого. Но в основе этого лежала ещё и вера в то, что ядерное оружие создало стратегическую стабильность и его никто никогда не применит. А сейчас мы видим, что страны готовы воевать, в том числе против ядерных держав, и могут изобрести технологии, которые позволят выбить саму способность нанести ответный удар. Так Азия превращается в пороховую бочку, и одновременно рушится стратегическое или ядерное сдерживание. Для меня это и есть сценарий третьей мировой войны. Не знаю, дотягивает ли это до конца света. Мне и третьей мировой было бы более чем достаточно.
Марко Папич: Рад, что ты это поднял, а то я уже боялся, что мы все уйдём в какие-то дебри и никто не вспомнит, что Китай и Соединённые Штаты друг друга откровенно не любят. Но интересно, что ты укладываешь последние десять лет в парадигму китайского экспансионизма. Мне трудно с этим согласиться. Синьцзян и Тибет и так были частью Китая, там просто подавили внутреннее недовольство. Даже Гонконг. Я был в Гонконге в марте – там всё нормально. Я не вижу, чтобы это дотягивало до того, как Япония постепенно захватывала Корею и Маньчжурию.
Мэтт Герткен: Я о другом. Есть парадигма Второй мировой, где действует безумец или фанатик. Но парадигма Первой мировой – это как раз абсолютно рациональные люди и абсолютно рациональные страны, чьи интересы просто сталкиваются между собой.
Марко Папич: Десять лет – срок короткий, поэтому я понимаю твоё желание видеть какую-то линейность. Но это ещё и достаточно долгий срок, чтобы нынешний режим в Китае эволюционировал. Может появиться китайский аналог того, что происходит в Соединённых Штатах при президенте Трампе. Может, Китай уже готов к чему-то вроде европейского национализма.
Мэтт Герткен: И дальше будет только хуже. Я думаю, что в 2028 году на Тайване сменится руководство, и оно ввяжется в четырёхлетние переговоры с Китаем, которые внешне будут выглядеть очень позитивно, как торговая сделка. Но когда дойдёт до передачи сектора услуг, они этого не сделают, даже Гоминьдан. Они не отдадут Китаю управление своими телекоммуникациями, банками или технологиями. Так что к 2033 году выяснится, что Гоминьдан не отдаёт фамильные драгоценности. И вот тогда Китай может развернуться в куда более агрессивную сторону, потому что увидит: даже когда у власти снова Гоминьдан, даже когда заключена торговая сделка, даже когда со стороны Тайваня выполнены все политические обязательства, – реального контроля над Тайванем у Китая всё равно нет.
Вторжение, которое не может сработать
Питер Зейхан: Начнём с военной арифметики, тут всё проще всего. Южные корейцы два месяца назад разработали новый дрон, который использует их собственную версию DRAM вместо дешёвой NAND-памяти, и у него дерево решений на десять тысяч шагов. Это, наверное, самое близкое к полностью автономной системе из всего, к чему мы когда-либо подойдём. И даже не сомневайтесь, что южные корейцы и тайваньцы каждый день сверяются с украинцами. Через пять лет тайваньская армия сможет легко отразить всё, что бросит на неё Китай, вообще без нашей помощи.
Марко Папич: Позволь возразить. Я слышал, как люди говорили, что Китай на грани краха, а потом внезапно его электромобили появляются повсюду, и они хороши. Ты сам раньше говорил, что порог входа для таких дронов очень низкий. Украинцы собирают их в фургоне прямо у окопа. А если в чём Китай и хорош, так это в производстве потребительской электроники в промышленных масштабах. Разве нельзя просто задавить оборону числом?
Питер Зейхан: Южные корейцы охотно делятся технологиями, но топовую память DRAM они не отдадут никому. И не забывай: любой сценарий захвата Тайваня требует морского десанта, а если эти дроны достаточно мощные – а через два года они такими будут, – никакого шанса просто не остаётся.
Марко Папич: Но вспомни, почему Соединённые Штаты не стали вторгаться в Японию. Та же логика. Они просто сбросили на неё атомную бомбу.
Питер Зейхан: А идея, что Китай сможет провести мобилизацию так, чтобы Тайвань не успел за это время собрать пару десятков боеголовок, – это несерьёзно. Единственный способ для китайцев мобилизоваться – разослать повестки всем и каждому, а такое не пропустишь. Тайвань узнает об этом за недели, а на сборку одной бомбы им, скорее всего, нужно дней четыре. Так что если китайцы дойдут до этой точки, морской десант не просто провалится – они ещё и потеряют Пекин, Шанхай и Гонконг.
Марко Папич: Рискну высказаться, хотя знаю, что мне за это прилетит в комментариях. С возможностями я согласен. Вопрос в том, хватит ли воли самим тайваньцам. Когда Китай допустит эту ошибку – а я думаю, это будет стратегическая ошибка, – найдётся ли на улицах Тайбэя свой Зеленский, который скажет: мы готовы, давайте? Или всё сведётся к тому, что "знаете, не хотим мы через всё это – смерть и разрушения – проходить"?
Мэтт Герткен: Дайте мне ещё раз отступить назад, потому что нам стоит быть скромнее насчёт своих прогностических способностей. В 1910 году ты – Норман Энджелл, который пишет, что войн больше никогда не будет, а потом случается Первая мировая. Правильный подход – не пытаться угадать, что убьют именно эрцгерцога. Правильный подход – наблюдать за всей системой в целом.
Марко Папич: Ты на сто процентов прав, но пример неудачный. Во-первых, не связывайся с сербами. А во-вторых, если бы в 1878 году кого-нибудь в Европе спросили, что развяжет войну, ответили бы: Босния и Герцеговина. С 1878 года постоянно созывали конгрессы, чтобы решить, кому достанется какой кусок Османской империи. Австро-Венгрия, Россия, Сербия. И в итоге получилось: о, оказывается, Первая мировая началась в Сараево, кто бы мог подумать. Да все знали. Все знали это тридцать лет. Так что мы все тут сидим и пытаемся угадать, откуда всё начнётся, а оно, может, начнётся в самом очевидном месте. На Тайване.
Мэтт Герткен: Справедливо. Я всегда говорю людям: представьте Тайвань как Кубу, если бы армия Конфедерации перебралась на Кубу и забрала себе ядерное оружие у Советского Союза. Это территория, которую обязательно должны поглотить, и именно поэтому конфликт настолько очевиден.
Питер Зейхан: Я никогда не думал, что Тайвань падёт, и теперь уверен в этом ещё сильнее: тайваньцы сумеют себя защитить. Два месяца назад я так не думал, потому что технологии ещё не шли в этом направлении, а сейчас смотрю – и всё выглядит совсем несложно. А до всего этого я вообще не думал, что будет война. Китай – самая зависимая от глобализованной системы страна на планете. Восемьдесят процентов энергии он импортирует, восемьдесят процентов из этого – из Персидского залива. Восемьдесят процентов того, что нужно, чтобы вырастить собственную еду, тоже импортируется. Восемьдесят процентов валютной выручки идёт от экспорта. И у Австралии уже есть наступательный потенциал, чтобы оборвать связь Китая с остальным миром. То же самое у Сингапура, Малайзии, Индонезии, Тайваня, Вьетнама, Японии, Соединённых Штатов, Индии, Ирана и Пакистана. Любой конфликт вокруг Тайваня обрывает всё это разом.
Марко Папич: Ты сейчас перечисляешь уязвимости Китая, которые говорят о его неуверенности в себе.
Питер Зейхан: Но Тайвань ни одну из этих проблем не решает.
Марко Папич: Неважно. Босния и Герцеговина тоже ничего не решала для Австро-Венгрии. Войны всегда начинаются потому, что нация преследует какую-то цель, а не потому, что кто-то провёл рациональную и всестороннюю оценку.
Питер Зейхан: Почти девять лет назад это уже было частью регулярных брифингов для Си Цзиньпина. Он прекрасно понимал на всех уровнях, почему война за Тайвань станет концом современного Китая. А восемь лет назад он избавился от своего последнего советника. Так что вполне возможно, что после восьми лет, в течение которых он питался только собственной прогорклой пропагандой – а он уже написал больше трёхсот тысяч страниц этой пропаганды, – он уже десять лет живёт в информационном вакууме.
Депопуляция может оказаться лучшим, что случалось с Китаем
Питер Зейхан: Шанхайская академия общественных наук уже внутренне признаёт, что им не хватает больше ста миллионов человек моложе сорока пяти лет. Они спорят между собой, идёт ли речь о трёхстах – пятистах миллионах пропавших. Через десять лет у них просто не останется рабочей силы.
Марко Папич: И ничего страшного. Роботы, дроны, ИИ.
Питер Зейхан: Это работает только в том случае, если по другую сторону есть потребление.
Мэтт Герткен: Ты считаешь, что неуверенность Китая помешает ему быть агрессивным. А я скорее соглашусь с Марко. Мне кажется, именно эта неуверенность и может подтолкнуть его к агрессии.
Питер Зейхан: Справедливо. И если они пойдут по этому пути, нас ждёт не просто стратегическое поражение, а депопуляция, невиданная за всю историю человечества.
Марко Папич: Не уверен, что это ужасно. Если население сокращается, нужно меньше импорта, и прокормить оставшихся становится проще. Посмотри на Японию. Когда ты там был в последний раз? Тебя там что-нибудь беспокоило? С Японией всё в порядке. Депопуляция – проблема, по-моему, только в неглобализованном мире. Я вообще думаю, что для Китая это может оказаться лучшим, что с ним случалось.
Копнём глубже. Одно из лучших событий в истории западной цивилизации – это "чёрная смерть". Я не говорю, что хотел бы увидеть смерть миллионов людей. Но эта чума в Европе создала вакуум власти в отношениях между феодалами и крепостными. Внезапно можно было сказать: может, вам не стоит указывать мне, на ком жениться и сколько детей заводить на моём наделе, потому что вам, вообще-то, нужен я, чтобы выращивать еду для вас и ваших рыцарей. Это разогнало спрос на квалифицированный труд. Появился средний класс, и реальные зарплаты пошли вверх.
Мэтт Герткен: Япония – это страна, по которой Соединённые Штаты когда-то ударили атомной бомбой, а потом накрыли своим зонтиком безопасности. Нельзя предполагать, что депопуляция везде даёт одни и те же последствия.
Марко Папич: Но нельзя давать Питеру аргумент сразу с двух сторон. Питер не может одновременно утверждать, что дроны – это огромный сдвиг и что депопуляция – это проблема. Дроны как раз наглядно показывают: чтобы воевать, больше не нужно мобилизовывать людей. Технологии, которые мы сейчас изобретаем, ИИ и роботы, позволяют пройти депопуляцию мирно и, если угодно, изящно.
Питер Зейхан: Чтобы удерживать территорию, людей мобилизовывать всё равно придётся.
Конец эпохи "больше" и выхолощенное государство
Джейкоб Шапиро: Я бы не стал возвращаться к чёрной смерти. Я бы обратился к самой сути современности, потому что модерн всегда строился на идее "больше". Производить больше, для большего числа людей, ради большего потребления. И впервые за всю историю модерна нам нужно понять, как сохранить уровень жизни, производя меньше для меньшего числа людей. Такого буквально не было веками.
Питер Зейхан: Вообще никогда. Или как минимум ни разу с 1500 года.
Джейкоб Шапиро: Так вот, когда я думаю о том, как мир закончится в ближайшие десять лет, – и, агрегаторы, это не мой основной сценарий, – я вижу смерть национального государства. Национальное государство родилось из сочетания национализма и индустриализации, и оно исчезнет. Уже сейчас периферия перестаёт быть похожа на национальные государства. Она больше похожа на ЮАР: элиты в закрытых посёлках, правительства, которые не работают, и по сути рабский труд без всякой надежды на стабильность или занятость. А мы на Западе с удовольствием импортируем свой кобальт и делаем вид, что в ядре системы всё в порядке.
Вместо государства, которое всем управляет, получаем выхолощенное государство без реальной власти. А если власть у него всё же остаётся, она нужна только для того, чтобы защищать олигархию или олигополии. Есть элиты в закрытых посёлках, которым больше нет дела до общества. Есть молодёжь, у которой нет никакой привязанности к этому государству, потому что она уже не стоит плечом к плечу с ровесниками у станка, не знакомится с новыми людьми, не ходит в бар выпить пива. Она сидит в подвале и разговаривает с ChatGPT или Claude. Вот почему у нынешних детей совсем нет иронии. Мы больше не можем делать сатиру, потому что наши политики уже за гранью того, что вообще можно высмеять.
И вот тут мне становится по-настоящему жутко, потому что, по-моему, дело не в третьей мировой и не в ядерном оружии. Что будет, если корональный выброс массы выведет из строя всю инфраструктуру в Соединённых Штатах? Что будет, если начнётся пандемия, а мы не сможем повторить что-то вроде Operation Warp Speed? Не пандемия нас добьёт, если мы будем организованы, – с пандемией мы разберёмся, справимся и с изменением климата. А вот с чем мы не справимся – так это с государством, которое не способно функционировать, и с тем, что всем на это плевать.
Питер Зейхан: Возьми любую экономическую систему, какая у нас есть: капитализм, европейский социализм, командный коммунизм, корпоративный фашизм. В основе всех лежит идея, что пирог будет расти. Больше людей, больше взаимодействия, больше торговли, больше технологий, больше финансов – и снова больше людей. Этот цикл определял последние пятьсот лет, и у нас ушло двести пятьдесят из них на то, чтобы выработать эти четыре модели. Сейчас этот цикл сломан. Мы больше не живём в мире "больше". А в прошлый раз потребовалось двести пятьдесят лет и пара мировых войн, чтобы разобраться, какими будут эти четыре модели. И всё это будет происходить одновременно со всем остальным, о чём мы сегодня говорили.
Мэтт Герткен: Но почему бы оставшимся людям тогда не воспользоваться избыточной производительностью? Если предложение рабочей силы сокращается, ценность каждого работника растёт, значит, реальные зарплаты должны расти, и люди смогут потреблять больше.
Питер Зейхан: Потому что мы уже прошли эту точку. Вся суть информационной революции в том, что информация – это уже не то, что лежит в книге, на флешке или в голове у одного человека. Это живой организм, для работы которого нужны тысячи, если не десятки тысяч людей. Разорви эти связи – и знание останавливается, потому что сегодня знание работает именно так. Я недавно был в Риме, и вот одна из вещей, которая меня поразила: когда население сократилось с миллиона человек, половина из которых были рабами, до пятидесяти тысяч, среди которых рабов уже не было, все разом забыли, как вообще что-либо делать.
Марко Папич: Но даже если рост населения выйдет на плато, спрос не обязан рухнуть. Двадцать процентов американцев прямо сейчас потребляют пятьдесят процентов всего.
Мэтт Герткен: Это благополучие – если есть перераспределение. А если его нет, это феодализм, и в феодальном сценарии спрос как раз рушится, потому что средний класс выхолащивается и теряет покупательную способность.
Питер Зейхан: Если технологиями вы можете наколдовать исчезновение самой нужды в работниках на производстве, то тем же колдовством вы уже убрали и само существование потребления. Все почему-то забывают про эту вторую половину уравнения.
Марко Папич: В геополитике нет линейности. Всё может развернуться вспять. Я бы очень рекомендовал книгу Томаса Гомер-Диксона "Пропасть изобретательности". Идея там в том, что мир настолько сложен, что стоит потянуть за одну ниточку, как сказал Питер, – и часть всего этого может пойти в обратную сторону. Большинство наших зрителей, даже если их печалит состояние мира, за последние двадцать лет видели только улучшение жизни.
Питер Зейхан: А вот тебе действительно забавный факт: вторая по сложности цепочка поставок в мире после топовых полупроводников – это зелёные технологии. Так что готовьтесь к углю и дровам.
В чём каждый из нас может ошибаться
Марко Папич: Мой базовый взгляд, тот, из которого я строю прогнозы, – мир многополярен. Это не значит, что все страны равны по силе. У нас по-прежнему есть самая мощная страна в мире, Соединённые Штаты, но её влияние уже не простирается так далеко, как раньше. Чтобы этот взгляд оказался неверным, Китаю и Соединённым Штатам пришлось бы вырасти до биполярной системы – идеи, которую многие обожают, потому что она математически удобна и легко теоретизируется, и которую обожает американский истеблишмент национальной безопасности, потому что тогда можно достать старый добрый учебник. Мне это кажется маловероятным, во многом из-за всех проблем Китая, которые перечислил Питер. Значит, чтобы я ошибся, Америке пришлось бы заново утвердить своё доминирование, а для этого – поставить на технологическое превосходство, что звучит как отговорка, но по факту так и есть. Тогда мир уже не многополярен вообще. Он однополярен – и вот тут я ошибаюсь.
А сценарий, в который я меньше всего верю, но который, по-моему, всё-таки случится, – это сценарий Джейкоба. Национальное государство будет разрушаться масштабно: философски, идеологически, структурно. Все эти арьергардные попытки государств запретить детям соцсети – удачи им. Все почему-то думают, что национальное государство рухнет потому, что перестанет существовать, или потому, что случится оргия насилия. А может выйти и так же, как со Священной Римской империей: в какой-то момент людям стало просто всё равно, что она существует уже тысячу лет.
Питер Зейхан: Основная часть моей работы – брать вещи, в которые большинство людей не верит, потому что они о них даже не задумывались, и говорить: на самом деле именно это наиболее вероятно. Если бы я хотел сделать картину чуть мрачнее и объединить наши взгляды, я бы сказал так: в мировой истории нет ни одного примера, когда страна пережила бы резкий сдвиг экономической парадигмы мирно, за одним исключением – Южной Кореей, и то она всё это время жила под угрозой войны. Все остальные, кто через это прошёл, получали либо серьёзные внутренние потрясения, часто заканчивавшиеся гражданской войной, либо какой-то внешний конфликт. Если посмотреть на все крупные войны последних двухсот лет, у них у всех есть сильная экономическая подоплёка, завязанная на один из "измов". А если все четыре наших нынешних "изма" окажутся под угрозой и перестанут годиться для мира, в который мы движемся, – пройти этот переход мирно просто не получится.
Мэтт Герткен: Соединённые Штаты по-прежнему остаются центром мировой системы, доминирующей силой даже в многополярном мире. Если страну накроет гражданская война, последствия будут огромными для всего мира. Но я не думаю, что до этого дойдёт. Грядёт смена поколений, символом которой станут выборы 2028 года, где впервые оба кандидата будут моложе поколения бэби-бумеров. Не думаю, что новые поколения лучше или умнее, но они моложе, а значит, могут быть лучше в решении проблем и в поиске компромиссов. Так что я всем говорю: в 2030-е Соединённые Штаты как раз начнут выходить из крайней поляризации. А ошибусь я, если поляризация разрешится не так, а победой одной идеологической крайности, которая затем поразит и экономический потенциал страны. Если MAGA настолько перекроет иммиграцию, что это по-настоящему затормозит рост, это породит новые политические проблемы. Если к власти придут левые, они, возможно, увлекутся перераспределением и отобьют у людей стимул инвестировать.
Питер Зейхан: Даю этому восемьдесят три целых шестьдесят семь сотых процента шансов оказаться правдой. Это уже шестая перетасовка нашей политической системы. Обычно новая сила приходит к власти на десятилетие, и получаем как минимум десять лет более-менее политической стабильности. Но был один-единственный раз, когда это правило не сработало, – Гражданская война.
Джейкоб Шапиро: Закрою тему я. Моя самая твёрдая позиция, в которой я всё же могу ошибаться, – что к 2030-м энергия станет дефляционным фактором. Может, я недооцениваю спрос со стороны ИИ. Может, зелёные технологии просто ещё не доросли. Может, где-нибудь в Китае рванёт малый модульный реактор, и после этого к атомной энергетике вообще никто не притронется. Один из поводов для моего оптимизма насчёт 2030-х – я думаю, энергия будет дешёвой, и между странами развернётся гонка за то, у кого она дешевле. Дешёвая энергия способна притупить остроту многих сил, о которых мы сегодня говорили.
Все деньги мира против всех людей с оружием
Джейкоб Шапиро: А что касается самого вероятного сценария – я хотел уйти в какую-нибудь совсем неожиданную тему, вроде объединения Кореи, но по условиям игры это должно быть именно вероятное событие. Так что закончу вот этим. Я думаю, что в схватке между государствами и компаниями из мира ИИ и технологий побеждает государство. Мне кажется, национальное государство, скорее всего, действительно умрёт, но из его пепла что-то вырастет – может, что-то зловещее, а может, что-то получше. Государство своих когтей не разожмёт. Эти идеи о том, что ИИ будет существовать сам по себе, а отдельный человек сможет делать всё что угодно из своего подвала, меня по-настоящему пугают. Но людей с оружием контролировать будет именно государство.
Мэтт Герткен: То есть модель национального государства девятнадцатого века умирает, а само государство как таковое выживает.
Джейкоб Шапиро: Ему придётся себя переизобрести, чтобы сохранить контроль, потому что старое идеологическое лекарство уже не действует. И в каждом отдельном случае это будет выглядеть по-своему.
Питер Зейхан: Или мы изобретём что-то совсем новое под обстоятельства этого времени. С демографической точки зрения мы никогда прежде не оказывались в такой ситуации. Мне кажется, техбро [боссы больших техкомпаний], если сильно упрощать, попробуют заявить свои права на власть, и государство ответит контрударом. И эта схватка много чего разнесёт вдребезги.
Марко Папич: Если приходится выбирать между государством и любой новой технологией, ставь на государство. Так было всегда, на протяжении всей истории. Пару раз ситуация висела на волоске, но государство всегда побеждало. Мы сейчас смотрим на ИИ и на "великолепную семёрку" как на что-то невероятное среди корпораций, но вспомните Ост-Индскую компанию или Компанию Гудзонова залива, у которых были собственные земли и собственные армии. Они всё равно в итоге склонились перед государством.
Мэтт Герткен: Государство не победило в эпоху революций. Американская революция, Французская революция.
Марко Папич: Но там боролись не с корпорацией и не с технологией. И вспомню реплику героя Кевина Спейси из "Карточного домика": у тебя, Рэймонд, может быть все деньги мира, зато у меня все люди с оружием. Вот в чём всегда была ключевая разница.
Питер Зейхан: Дам вам кое-что совсем реальное. Восемьдесят процентов всех спутников на орбите прямо сейчас принадлежат одной компании, которую контролирует один человек. Мы правда считаем, что это не стратегический вопрос?
Мэтт Герткен: Я тоже целиком на стороне государства, но давайте признаем: это государства, во множественном числе, и часть из них вполне может распасться. А вот от государства как организующего принципа избавиться будет очень трудно. И вполне возможно, что сегодняшние картели станут завтрашними государствами.
Питер Зейхан: Или другими военизированными формированиями. Как мы все четверо сегодня уже не раз говорили, не везде всё одинаково, и в Саудовской Аравии это может сложиться совсем иначе, чем в Соединённых Штатах.
Марко Папич: Развязка всё равно наступит. Собственно, об этом и фильм "Нефть". Нефтяные бароны, железнодорожные бароны – берите любую эпоху. Развязка есть всегда. Она всегда приходит.
Питер Зейхан: Именно поэтому Трампа тогда, в первый раз, буквально вывели из Белого дома. Опасались, что, хотя он проиграл выборы, он не уйдёт. Агентам Секретной службы, которым полагалось закрывать его собой от пуль, он настолько не нравился, что они устроили тотализатор – кто получит право стащить его вниз по ступенькам крыльца, если он попробует остаться. И когда весть об этом тотализаторе дошла до самого Трампа, он и уехал.
