Эрих Фромм когда-то ввёл в психологию понятие, которое звучит как диагноз, а не как оскорбление: некрофильский тип характера. Не в буквальном смысле – не о тех, кто копает могилы. О тех, для кого мёртвое, застывшее, уже завершённое приятнее и безопаснее живого, которое растёт, меняется и задаёт вопросы, на которые нет готового ответа. Оно описывает тех, кто сегодня превращает историю в труп, который удобнее любить, чем живое настоящее.
Страх, скрывающийся за ностальгией
Вся эта конструкция начинается с одного простого и очень человеческого чувства – страха. Страха перед будущим, которое по определению неизвестно и которое требует от человека того, чего он меньше всего хочет делать: меняться. Самосовершенствование – тяжёлая, медленная, неблагодарная работа без гарантированного результата. Гораздо проще поверить, что где-то когда-то существовало место, где всё это не было нужно. Где деревья были больше, трава – зеленее, а водка – крепче. Где всё было просто, понятно и, главное, уже случилось, а значит, не требует от тебя никакого усилия, кроме усилия поверить.
В этом и состоит суть некрофильского эскапизма: не назад во времени, а от необходимости жить вперёд. Прошлое привлекательно не потому, что оно было лучше. Оно привлекательно потому, что оно закончилось. С мёртвым не нужно договариваться. Мёртвому не нужно отвечать. Мёртвое можно лепить, как заблагорассудится, – и именно здесь скрывается ловушка, гораздо более опасная, чем простая ностальгия.
Прошлое нельзя изменить. Но его можно выдумать
Прошлое – единственная часть времени, которую невозможно переделать фактически. Но именно поэтому его можно безнаказанно переписать воображением – ведь мёртвые не являются в суд защищать свою версию событий. И чем меньше у человека реальных знаний, реальной начитанности, реального интеллектуального сопротивления фактам – тем бурнее, тем головокружительнее фантазия, которой он заполняет эту пустоту. Слабость ума компенсируется размахом вымысла. Глупость не мешает творчеству – напротив, она его раскрепощает, потому что некому и нечем сказать: «это неправда».
Польский писатель Анджей Сапковский, разбирая творчество молодых авторов фэнтези в своём эссе «Piróg, czyli nie ma złota w Szarych Górach» («Вареник, или нет золота в Серых горах»), – хотя речь шла о совсем другой индустрии, литературной, – вывел формулу, которая оказалась пророческой далеко за её пределами: попытка выдать собственное невежество за постмодернистскую глубину всегда, без исключения, выглядит провинциально и жалко, каким бы возвышенным словом это ни прикрывай. Сапковский говорил это о незадачливых эпигонах, путающих недостаток эрудиции с новаторством. Но формула работает безупречно там, где фэнтези перестаёт быть фэнтези и начинает выдавать себя за реальную историю.
Вот тогда и рождается современный некрономикон – не просто книга проклятий и ритуалов из готического романа, а вполне серьёзная, сакральная для собственных адептов конструкция, построенная не на источниках, а на влажных фантазиях о прошлом, где основная влага – кровь и выделения половых органов одновременно, ведь страх и похоть у некрофила всегда сплетены в один узел.
Зеркала, не видящие друг друга
Самое гротескное в этой истории – не сама выдумка, а то, что разрабатывают её одновременно с обеих сторон, на одних и тех же событиях, – и получаются при этом не две случайные версии, а два идеально симметричных зеркальных отражения, в которых просто поменялись местами палачи и жертвы, алтари и боги. Сейчас украинские «историкописцы» и польские «историкописцы» строят на одном и том же клочке двадцатого века два храма одинаковой архитектуры. В каждом – тот же алтарь, та же жертва, тот же палач, только с разными именами на табличках. В этом и заключается настоящая трагедия зеркала: каждая сторона смотрит на конструкцию соседа и видит в ней не собственное отражение, а враждебного двойника. Ни одна не узнаёт в форме, которую держит сосед, форму собственного алтаря, развёрнутого лицом к себе. Обе крестят одну и ту же землю разными именами и обе искренне считают чужое зеркало кощунством, забывая, что на самом деле смотрят в собственное лицо.
Из этого парного, зеркально-симметричного безумия и рождается конструкция, которой – при всём её уродстве – стоит дать собственное имя, как и подобает настоящему гримуару. Назовём её Зеркально-Искривлённым Тетраэдром Общего Гроба: сакральной фигурой в четырёх измерениях, ведь время в ней так же скручено, как и пространство, – прошлое там не позади, а внутри, как болящий орган, диктующий каждый следующий шаг. Две грани этого тетраэдра, украинская и польская, идеально симметричны друг другу и в то же время полностью непрозрачны друг для друга – как два зеркала, поставленные напротив, показывающие друг другу лишь бесконечную вереницу собственных искажённых отражений, а не то, что на самом деле находится по ту сторону стекла.
История, из которой сделан этот монумент, полна уничтожения ради уничтожения и преступлений ради преступлений, потому что для любого иного содержания – смысла, ремесла, строительства – нужно жить в правильном направлении времени: из прошлого в будущее, а не наоборот. Нужно черпать опыт из настоящего. А у некрофила настоящего нет вовсе – есть только тот же труп прошлого, который он каждое утро наряжает в новые украшения собственного воображения.
Кто выигрывает, пока некрофилы воюют с мертвецами
Здесь и кроется худшая часть диагноза: с такой ориентацией – назад, вглубь, в выдуманную землю предков – невозможно рассчитывать хоть на что-то в будущем, ведь всё, абсолютно всё топливо уходит не на строительство, а на борьбу с реальностью, которой, по сути, уже и не существует. Некрофил воюет с призраком. А призрак всегда побеждает, потому что он неисчерпаем – его можно «довыдумывать» бесконечно, стоит только закончиться реальным аргументам.
Тем временем реальное время идёт вперёд совершенно независимо от того, кто сколько часов провёл в выдуманных Серых горах выдуманного прошлого. Выигрывать от этого расточительства будут двое. Первые – хтонические боги и демоны этого самого мифа, сущности, питающиеся именно таким топливом: ненавистью к живому настоящему, страхом перед живым будущим. Вторые, более реальные и куда более опасные, – соседи. Те, кто опирается на прошлое точно так же, как и все, но не живёт в нём, а несёт его с собой в настоящее и строит из него будущее – не потому, что они добродетельнее или умнее по природе, а потому, что они просто тратят время на строительство, пока кто-то другой тратит то же самое время на раскопки могилы, из которой уже давно никого не воскресить.
И в том будущем, которое эти более разумные и лучше организованные соседи всё равно построят – с тобой или без тебя, – некрофилы не станут героями ни одного нового храма. Они станут строительным материалом. Камнем в чужом фундаменте. Тем самым мёртвым прошлым, которое они так долго и старательно выдумывали и к которому стремились, – только на этот раз выдумывать его будут уже другие.
