Война в Персидском заливе продолжается — и её последствия давно вышли за пределы региона. В новом эфире Юрия Романенко экономист и бывший советник президента Украины Олег Устенко разбирает, как иранский кризис перекраивает мировую финансовую архитектуру — и что это означает конкретно для Украины.
Нефть марки Brent торгуется у отметки $113 за баррель и продолжает ползти вверх. Разговоры о разморозке стратегических резервов США остаются политической риторикой: у Трампа нет стимула сбивать цены до промежуточных выборов, а рынок это прекрасно понимает. Устенко объясняет, почему первоначальный «сценарий на несколько недель» давно провалился — и почему то, что казалось пессимистичным прогнозом, стало базовым.
Но нефть — лишь верхушка айсберга. Персидский залив — крупнейший поставщик удобрений в мире. Их дефицит уже запущен, и цепочка последствий неизбежна: падение урожайности, рост цен на продовольствие, отсечение беднейших стран от рынка — и как следствие, новая арабская весна, новые волны миграции и усиление правых партий в Европе.
Параллельно затягивается долговая петля на шее крупнейших экономик: США платят 4% по своим долгам, Великобритания — уже 5%. Устенко называет вероятность полноценного мирового кризиса — выше 50%.
На украинском треке: венгерский блок кредита в 90 млрд евро, угроза кассового разрыва уже в апреле, схема норвежского бриджевого финансирования — и жёсткая критика идеи кэшбэка на топливо как политической ошибки в условиях, когда единственно правильная стратегия — резать расходы, а не наращивать их.
Вступление. Иранский кризис и его нарастающие последствия
Юрий Романенко: Друзья, всем привет. Сёрферы, бездельники, наши любимые девианты, медоеды. Приветствую в эфирах. Как видите, я вернулся и начинаем творческие будни. Будет много всяких интересных эфиров. И начинаем мы с Олегом Устенко, потому что сейчас экономика у всех на устах. Война с Ираном внесла массу неприятных нюансов. И вот мы об этом будем говорить, собственно, будем говорить о состоянии мировой экономики и как это будет корреспондироваться с нашим состоянием украинской экономики. И Олег, добрый вечер.
Олег Устенко: Да, добрый вечер.
Юрий Романенко: Начнём мы с чего? В прошлый раз вот когда мы с тобой делали эфир, мы тоже затрагивали тему вот по влиянию вот этой всей иранской ситуации на глобальную экономику. И тогда ещё было неясно, вот пойдут цены вверх на нефть, не пойдут. То есть все ждали шока. Первоначальный такой автошок, как говорят, оказался не слишком соответствующим паникёрским первоначальным ожиданиям, но по мере того, как война затягивается, она затягивается – и планы Трампа там по поводу наземной операции, которая там может продлиться несколько недель, мы понимаем, где несколько недель – ну, наша ситуация с Россией говорит, там, где несколько недель, там и несколько месяцев, с аватами несколько лет, тем более, что в таком сложном регионе, как Персидский залив.
И цифры, как говорят, на табло, потому что цены на дизели в Европе, в Украине и вообще на нефтепродукты полезли. Все шушукаются, что делать, что делать, потому что все знали там про нефть и газ из Персидского залива, но практически никто не обращал внимания на то, что оттуда поставляется большая доля удобрений, которые в контексте посевной оказались – всегда оказываются крайне востребованными. И сейчас это тоже всё оказалось под вопросом. Следовательно, вопрос цен на продовольствие и инфляционные ожидания в связи с этим.
То есть, в принципе, мир оказался вот в, ну, из этой войны в более чем сложном таком состоянии, потому что ситуация развивается скорее в худшую сторону, чем в лучшую. И, в общем-то, у всех такие тревожные ожидания, особенно у тех регионов и у тех стран, которые зависят и от нефти, и от газа, и от продовольствия. А это все страны мира. Просто одни в большей степени обеспечены, другие в меньшей или вообще не обеспечены. И, собственно говоря, по нам эта ситуация бьёт, ну, как бы будет бить сразу по нескольким направлениям, как я думаю. Итак, давай, ну, начнём вот с твоей оценки, что происходит сейчас с мировой экономикой в контексте этого иранского давления, назовём его так. И какие там ты видишь сейчас основные тенденции?
Нефть по $113: почему "несколько недель" стали базовым сценарием
Олег Устенко: Я бы вот что сказал, вот если смотреть на реакцию того, чего происходит сейчас на рынке, несколько таких моментов. Первое, ну, действительно, цены на нефть, как мы и прогнозировали, продолжают ползти вверх. Цена на нефть, вот на теперешний момент, когда мы сейчас с тобой говорим, это 113 долларов за баррель нефти марки Брент. Это много. Это всё ещё ниже, чем март 2022 года. На всякий случай напомню, что в марте 2022 года, когда началась война против нас, тогда цена подскочила до 120 долларов. Сейчас вроде 113, но их постоянно лихорадят эти цены на нефть сейчас. То они 102, то они 103, то они 117, то они вот совсем-совсем близко к 120 подбираются. В общем, вот такая ситуация постоянного колебания.
Отличие с мартом двадцать второго года колоссальная, потому что в марте двадцать второго года было непонятно прежде всего что будет происходить с мировой экономикой. А вроде бы как нефть была, нефть-то была. И тогда ещё нефтяные санкции в марте двадцать второго года против России никто не вводил. А вместе с тем цены лезли наверх, но они шли наверх, потому что было крайне негативное ожидание. Сейчас это вроде как негативное ожидание пытаются всё время поджимать в обратную сторону в Белом доме со своими заявлениями, то не бойтесь, мы разморозим те стратегические запасы, которые есть, то большая семёрка встречается и рассказывает, что вот-вот совсем скоро разморозим.
Тогда же это было понятно, опять-таки, вот в тот наш прошлый эфир было понятно, что этого не произойдёт, потому что ну что за толк администрации Трампа взять сейчас и разморозить эти цены – вернее, разморозить свои стратегические запасы. Ему надо сбить цены на нефть прежде всего у себя. Потому что, чтобы там не говорили по поводу американцев, а они судят по относительно эффективности и неэффективности экономической политики, которая у них проводится. Это то, за сколько они могут заправить свой бак автомобиля. Если бак автомобиля сейчас заправляется на 30–40%, а то и на 50% в отдельных штатах дороже, чем это было до персидского кризиса, то значит и отношение к экономической эффективности экономической политики текущей администрации будет крайне негативная.
И запасов-то не так много. И запасы, если разморозят, то и хватит на какое-то время сбить цену. Но хватит сбить цену на этот месяц, скажем. Ну, максимум на полтора месяца. Это вот максимум, который можно ожидать, если вдруг будет выброс большой нефти из стратегических запасов единовременно. И то не факт, что рынок резко пойдёт вниз. Он, конечно, откалибруется на чуть более низкое состояние, но представь себе любого рыночного игрока, который имеет НПЗ и который должен будет покупать нефть сейчас, зная, что через 4–5 недель нефть поползёт снова в гору, потому что стратегический запас, который выбросится на рынок, будет съеден. Понятно, что он не откатит свои цены назад, так как это может хотеться или казаться многим, в том числе и в Белом доме. Этого не произойдёт.
Плюс этого точно не произойдёт сейчас, потому что, опять-таки, если оперировать только вот такого рода стратегическим запасом, значит, надо брать люфт для манёвра – это 2 недели до их выборов промежуточных. Ну и период там, скажем, 2 недели после выборов или 3 недели до выборов и неделя после выборов. То есть вот когда это было бы логично сделать. С любой другой точки зрения это совершенно нелогично. Рынок это понимает.
Ситуация сейчас другая, потому что обрезана возможность движения нефти по Персидскому заливу. Это серьёзные объёмы, которые не допоступают на рынок и похоже, что не будут поступать в ближайшее время. Рассказ по поводу того, что всё закончится через 4–5 недель или там 3–4 недели, не прокатил. Тоже очевидно, потому что эти 3–4 недели уже, в общем-то, и прошли.
Получается, что есть такой сценарий, который в самом начале казался крайне пессимистичным, о чём писала Политико, когда говорила, что, ну вот, можно ожидать, что кризис продлится до осени текущего года. Сейчас это уже не кажется каким-то таким катастрофическим сценарием. Кажется, что это вполне уже может перейти в разряд базового сценария. Если это переходит в разряд базового сценария, значит, мы будем видеть медленное увеличение цены на нефть вот длительный период времени. Сейчас 113 долларов за баррель, значит, совсем скоро мы увидим цену этих 120 долларов. Не исключено, что если ситуация будет продолжаться, рынок должен откалиброваться. Но если ситуация будет ухудшаться, а она склонна к ухудшению сейчас, не к разрешению, а к ухудшению сейчас, ну тогда мы увидим диапазон ценовой куда более худший по сравнению с тем, который видится нам сейчас.
Понятно, что все эти рассказы по поводу давайте бросим дополнительную нефть на рынок, они хороши, но только вопрос где взять вот эту дополнительную нефть? Я понимаю, что всё, что есть свободного и может быть выброшено на рынок со стороны Венесуэлы, оно и так выбрасывается. Мы видели, что Ирак начинает в общем-то частично поставлять свою нефть на мировой рынок. Вроде как Иран каким-то своим партнёрам может давать эту нефть, но похоже, что и не очень-то он её даёт своим партнёрам. И в общем зависло огромное количество нефти, которая должна была бы идти на рынок, а она не идёт, и значит цена будет продолжать увеличиваться.
Долговая петля: три магические цифры – 3%, 4% и 5%
Олег Устенко: Ну и что означает это увеличение цены? Что думает по поводу всего этого рынок? Рынок, если смотреть на американский фондовый рынок, он вроде как находится, опять-таки он скачет – 2 дня в красной зоне, 2 дня в зелёной зоне, потом один день в красной, один день в зелёной, потом снова так. И вот это продолжается, ну, с момента начала этого кризиса. Справедливости ради, надо сказать, что даже тот откат, который мы видим, ценовой, ну, на фондовом по фондовым индексам, он, конечно, идёт так вот стратегически вниз, но всё равно это чуть ли не на 50% выше все показатели фондового рынка, чем, скажем, начало двадцать четвёртого года. Вот он даже двадцать пятого года, он всё ещё выше, чем начало двадцать пятого года. То есть рынок ещё не откатился за тот предел, который мог бы быть на начало двадцать пятого года. Все паникуют.
Если посмотреть на золото, то теоретически мы должны были бы ожидать увеличение цены по золоту. Мы с тобой говорили в прошлый раз, что вот такой важной точкой для нас входа явно в такой вот кризис, из которого и выхода уже и нет, это цена на золото выше 5200 за тройскую унцию, а сейчас мы видим цену на уровне там вокруг 4500. И это при том, что до этого оно поднималось чуть ли не до пяти – всё равно вот в начале кризиса до 5000, а сейчас в районе 4500. То есть откатилась назад, чуть ли не на 10% по золоту. Есть масса объяснений, что это по золоту такое произошло, потому что часть стран вдруг начала сбрасывать своё золото, которое у них было в наличии. Но сбрасывать можно только в том случае, если ты веришь, что кризис заканчивается быстро. Вот ты сбрасываешь для того, чтобы зафиксировать свою прибыль. Опять-таки, это всё получается для многих центробанков это фактически гадание на такой вот кофейной гуще.
То, на что очень обращает на себя внимание – это резкий скачок по стоимости долгов для основных таких эмиссионных центров мировых. Вот я скажу три такие цифры магические – 3, 4 и 5, что они означают. Это вот поскольку сейчас, сколько стоит сейчас сделать долги для основных эмиссионных мировых центров. Европа поднялась в стоимости своего долга до 3%. То есть захоти сейчас европейцы – они хотят выходить на мировые рынки заимствования капитала. Они хотят это делать, потому что многие из них имеют дефициты государственных бюджетов. Они должны быть готовы заплатить, ну, по десятилетним своим облигациям где-то порядка 3% годовых.
3% годовых. Вот просто для понимания – тел евро, которые мы хотим одолжить у европейцев, это для – они должны они же должны где-то взять, они должны выйти на мировой рынок и одалживать там эти деньги под себя. Как они будут отдавать? Продавая свои специальные долговые расписки, которые вот стоят даже чуть выше, чем 3%. То есть они должны быть готовы заплатить это на уровне 2,7 млрд евро годовых для того, чтобы нам передать этот кредит. И вопрос, если это кто в конце концов будет рассчитываться, вроде как сейчас кажется, что не мы. Опять-таки контур внешний неустойчивый, но европейцы вешают на себя дополнительное обслуживание долга в 2,7 млрд евро годовых. На секунду, если этот долг раньше можно было сделать под 2 млрд в год платить по этому же долгу, то сейчас это 2,7 – это существенная разница.
Если посмотреть на другие страны, что особенно как бы герой конфликта – Соединённые Штаты Америки, вот штаты, которые должны сейчас платить по своим долгам, ну, на уровне 4% годовых. А заметь, что штаты – это основной эмиссионный центр мира. А заметь, что Соединённые Штаты Америки на руках имеют порядка сколько? Даже чуть выше. Ну, скажем, 35 триллионов долларов долга. 35 триллионов долларов долга. Это означает, что где-то порядка 4,5% их ВВП должно уходить только на обслуживание их долгов, которые у них уже накоплены. 4,5% должны уходить только на то, чтобы они обслуживали свой долг. Это то, что называется уже неустойчивый уровень государственных финансов.
Если посмотреть на основного тут пострадавшего в этой гонке по долгам, то это Великобритания. Те вообще должны в настоящий момент времени быть готовы заплатить порядка 5% за обслуживание долга. Это уже очень серьёзно. Просто для понимания – мы сами делали долги в двадцать первом году довоенном и даже в январе двадцать второго года мы занимали средства, Украина занимала средства на мировом финансовом рынке по 4,5%. А тут Великобритания – успешная европейская страна – под 5%. 5% хуже, чем мы занимали за несколько месяцев до начала войны. Что это говорит? Это говорит о том, что долговая петля просто вот реально затянулась на шее как минимум двух серьёзных игроков – Великобритании и Соединённых Штатов Америки.
Можно было бы, конечно, взглянуть ещё на Японию, но в Японии там плохо, но не так ужасно. В Японии это приблизительно 2% стоимость долга, но в Японии страшно то, что у них долга к ВВП 220%. То есть вот как штаты за свой долг должны платить 4,5% ВВП, учитывая, сколько стоит обслуживание их долга. У японцев из-за того, что у них такой большой долг, который в два раза больше по отношению к ВВП, чем долг Соединённых Штатов Америки, платят те же 4,5% за обслуживание долга. И приблизительно такую же сумму, даже чуть больше, должна платить Великобритания.
И вот эта долговая петля, которая затянулась, показывает – как бы говорит о том, что, ну, конечно, выход из ситуации был бы идеальным, если бы война заканчивалась прямо сейчас. Вообще вот все войны останавливаются, включая нашу войну. Ну и при этом тогда экономика вдруг каким-то образом пошла бы на сильный подъём. При этом они, да, вот эти три больших центра – и Европа, и штаты, и Великобритания, ну, туда же и Япония – должны были бы показывать какой-нибудь такой рост на уровне, ну, как минимум около 4% в год. Ну, как бы это несложно так вот арифметически обосновать, математически обосновать, но понятно, что на практике это такой вызов, который вряд ли можно осуществить в текущей парадигме. Вот в текущей парадигме я не вижу перспектив для того, чтобы можно было бы сделать этот рывок по росту для этих основных эмиссионных центров.
Выход какой? Выход – пытаться разруливать геополитическую ситуацию для того, чтобы изменилась геоэкономическая карта или раскручивать геоэкономическую тогда ситуацию для того, чтобы потом влиять на геополитическую карту. Для них это вопрос уже собственного экономического выживания. То есть понятно, что год-два для них более-менее кажется, ну, относительно стабильным, если смотреть только на долговую политику. Но чуть в большей перспективе это неразрешимая задача в текущей парадигме.
Фондовый рынок, золото и куда деваются деньги
Олег Устенко: Получается, что вот на вот этом фоне вроде бы как это же видим не только мы, это видит и рынок. Рынок, который и не хочет покупать эти долговые расписки от этих основных эмиссионных центров, потому что считает, что риски покупки этих долговых расписок резко увеличились. Поэтому мы видим сейчас и должны видеть пертурбацию средств из одних активов в других. Но что мы точно видим по факту? Мы видим, что долговые расписки в долги не очень-то хотят вкладываться. Фондовый рынок – похоже, оттуда вытягивают деньги, иначе бы мы не видели проседания этого рынка. Мы бы должны были видеть что-то, что происходит с золотом. Оно должно было бы идти вверх, но золото не идёт вверх.
Возникает, конечно, вопрос: где деваются тогда деньги, которые вынимают и из золота, и те деньги, которые вынимают из фондового рынка? И вот эти плохие сигналы, которые мы видим по большим инвестиционным группам, когда часть инвесторов хотела бы забрать свои деньги – речь идёт о десятках, сотнях миллиардов долларов – а замыкается. То есть мы не можем его полностью сложить. Вот если бы что-то шло так вот активно вверх, активно вверх идёт только цена на нефть, ну, и там цены на часть сырьевых товаров.
Вероятность мирового кризиса – уже выше 50%
Олег Устенко: Но если мы будем видеть вот подобного рода ситуацию, когда экономический рывок явно будет под вопросом, когда Соединённые Штаты Америки, похоже, стали на трек повторения вьетнамских событий, готовы к началу наземной операции, с одной стороны, с другой стороны экономические проблемы начинают, ну, просто переть со всех сторон, из которых только можно было бы предположить в самих штатах. Они вылазят за контур, и мы это уже тоже видим.
Поэтому я думаю, что ситуация будет развиваться таким образом, что мы должны будем увидеть совсем скоро дополнительные обзоры, связанные с мировой экономикой, которые будут указывать на то, что идёт глобальное охлаждение. То есть глобальное охлаждение – не незначительное, а именно глобальное охлаждение. Мы должны будем видеть дополнительные доклады по поводу раскрутки инфляционной в мире, потому что цена на нефть, которая увеличивается, понятно, что она будет подтягивать транспортные затраты. А подтягивая транспортные затраты, мы увидим увеличение себестоимости. Увеличение себестоимости приведёт к увеличению цены. Увеличение цены – не что иное, как инфляция. Плохо.
Хорошо только с той точки зрения, что когда идут такого рода глобальные экономические потрясения и ещё и геополитические потрясения, это может создать базу для нового технологического прорыва, когда похоже, что ты не можешь рассчитывать на дешёвую нефть, а, соответственно, на дешёвый дизель или бензин. Что делать с этими двигателями внутреннего сгорания? Переходить на электричество, но с электричеством тоже периодически могут возникать проблемы. В этой, кстати, связи вот кажется карикатурным, но всё равно заявление Урсулы фон дер Ляйен по поводу ошибки, которые мы сделали, отказавшись от атомной энергетики, ну и всё там по списку, что может, проходить.
Вот ситуация, ну, вот крайне-крайне нестабильная. Я думаю, что вот эта нестабильность, она в конце концов – а нарыв, который есть, а вот оно всё бродит, бродит, бродит в этом сосуде. Сосуд вроде как ещё закупорен, но дырки уже в этом сосуде есть. Оно как-то пробивается. Он должен рвануть. Вот должна быть какая-то большая такая пробоина, откуда всё пойдёт и начнётся серьёзный мировой экономический кризис. Это может идти по разным направлениям. Может начаться то, что называется депозит ран – бегство депозитов в каких-нибудь крупных серьёзных банках. Возможные потрясения, связанные с тем, что инвестиционные компании просто понизят свои лимиты на выдачу средств, тех, которые инвесторы хотят вытащить из инвестиционных фондов. Это тоже может влиять на развитие негативной ситуации. Дальнейшие какие-то потрясения, связанные с нефтью, уход нефти, скажем, в совсем какой-нибудь пессимистичный сценарий, притом быстрый уход нефти в пессимистичный сценарий. Всё это может повлиять крайне негативно на всех вместе игроков, ну, прежде всего на самых основных и больших игроков. Ну, и после этого потянется всё, что связано, то, что называется мировым экономическим кризисом.
Ну то есть я не вижу так чего-то такого, что могло бы его вот прямо сейчас политически или геоэкономически взять и сказать, что вот это вот такой вот серьёзный стопор кризиса не будет. Нет, я всё-таки считаю, что сценарий развития мирового кризиса, вероятность развития мирового кризиса, вот этот сценарий, он уже превышает 50%. Понятно, что это всё равно вероятностный характер, но очень высокий, очень высокая вероятность того, что кризис может начаться.
Нуте вы, тем более на фоне таких заявлений Трампа, как вот сегодня. Возможно, мы займём остров Харха, может и нет. У нас много вариантов. Это означало бы, что нам придётся пробыть там некоторое время. Я не думаю, что у них есть какая-либо оборона. Мы легко можем захватить его. То есть, в принципе, это говорит о том, что, ну, у него какое-то, мягко говоря, недопонимание реалий, с которыми там могут столкнуться они, потому что иранцы там уже неоднократно показывали, что инфраструктуру создали соответствующую.
И самое главное, что не будут бить в ответ по странам Залива, по монархиям Залива. И там же Ахиллесова пята, как бы всей этой ситуации. Они из-за того, что возьмут они там остров Харха или не возьмут, там принудят Иран к послушанию или не принудят. Это уже, во-первых, очевидно. Во-вторых, Иран нашёл компенсацию за этот – за потерю, которую он испытывает после того, как заблокированы его нефтяные поставки. Хотя он в общем-то часть танкеров – они по его стороне проходят. Так вот, иранцы 2 млн долларов теперь требуют за проход каждого танкера с нефтью, который идёт. Соответственно, они могут – учитывая, что там в день проходило 100, 140–150 танкеров, по-моему, то, ну вот считаю, у тебя в день уже получается 300 за прохождение как бы этих судов – и это уже речь идёт о миллиардах в месяц, да? То есть они реально могут таким образом компенсировать какую-то часть своих потерь. И, понятное дело, что американцы там будут играть соответствующим образом и уже там предупредили, что это считается там неправильным, нечестным, но вся эта ситуация там она уже вышла за такие рамки, что говорить о каком-то неправильном или нечестном подходе в этих условиях, ну, это смешно.
Европа под давлением: продовольствие, инфляция и рост правых
Юрий Романенко: Поэтому, ну, тут я с тобой согласен, что угроза кризиса за 50% точно. И в общем-то действия Трампа они только дальше как бы по этой логике они дальше развивают в уже как бы в реальное проявление этого кризиса. Вот. Ну, Европа, мне кажется, сейчас вот она, конечно, в ужасе от этого всего, потому что у неё больше всего диспропорции среди таких крупных игроков, наверное. Ну, во-первых, зависимость от рынков – от доступа на рынке нефти и газа. Во-вторых, зависимость по продовольству, хотя я думаю, что много продовольствия Европа сама вырабатывает, учитывая там политику субсидирования фермеров. Но продовольственная инфляция она же начнёт, ну как бы развиваться по всему миру и, соответственно, отразится на внутренних рынках, несмотря на то, что они там регулируют всё и всё. Вот.
Но начнёт рваться точно так же, как у нас. Да у нас помнишь, сколько голубики? Мы сегодня с женой как раз разговаривали. Голубику мы же производим в больших масштабах, но почему она такая дорогая? Сумасшедшая дорогая. А, наверное, потому что вывозим на мировой рынок всё и на внутреннем остаётся не так много. Вот и я думаю, что это продовольствие – цен для Украины будет, несмотря на то, что мы много производим продовольствия, но она будет непосредственной проблемой.
Олег Устенко: Не, ну понятно, это же обратная сторона нашей встроенности в мировую экономику. Когда ты встроен в мировую экономику, когда у тебя есть возможность продавать свой товар на мировом рынке, условно, там за 100 гривен, а внутренняя цена могла бы быть 50 гривен, ты не будешь продавать по 50 гривен, потому что у тебя есть альтернатива вывозить и продавать там. И ты будешь это делать, потому что так устроен мировой рынок.
Что сказать по Европе, ну, мы идём в Европейский Союз, но мы, в общем-то, ещё и члены Всемирной торговой организации. Там запрещены экспортные ограничения. То есть ты не имеешь права поставить экспортную пошлину. Вот просто потому что ты хочешь наполнить свой внутренний рынок. Всё, неработающая схема. Поэтому либо внутренняя цена точно такая же, как мировая, ну там с разницей в транспортные затраты, либо ты вообще не играешь по этим правилам.
Юрий Романенко: Поэтому подожди, подожди, а как Россия работала тогда как бы с нефтью? Она устанавливали ту специальную нефтяную пошлину там, да, которая наполняла вот эти все специальные фонды. Она же тоже является членом ВТО.
Олег Устенко: Она является членом ВТО и не имела права это делать. И эта пошлина – там есть какие-то ограничения, связанные именно с нефтью, она идёт – с энергетическими товарами они регулируются немного по-другому. А все остальные товары, ты не имеешь права так делать. Ни по металлам, ни по сельскому хозяйству, по аграрной продукции, ни по чему. Ты не имеешь права ограничивать возможности для вывоза. То есть, конечно, это в каких-то отдельных случаях возможно на очень ограниченное количество времени, но основные правила ВТО – это то, что ты не имеешь права этого делать. Это они также за это контролируют, как и не имеешь права использовать детский труд и труд заключённых. Это просто три самых больших табу, которые есть в рамках ВТО.
Ну и это понятно, что есть точно такие же табу в Европейском Союзе. То есть страна, которая присоединяется к Европейскому Союзу, играет по тем же правилам, которые есть в Европейском Союзе. Поэтому вот эти недавние разборки, которые были по поводу наших аграриев и возможности, что вывозить, что не вывозить и введение экспортных пошлин – так это неработающая система, просто неработающая. Либо так, либо вообще никак. А, ну ты не можешь себе позволить больше, чем ты согласен позволить всем остальным. То есть хочешь доступ на рынок, значит, вот так вот. Доступ по остальным товарам зависит от того, как ты даёшь доступ по там, например, по товарам сельскохозяйственного значения.
Удобрения, урожайность и продовольственная цепочка
Олег Устенко: А они, конечно, будут расти в цене, потому что удобрение – это, в конце концов, переработанный газ, это продукт вот газопереработки. И страны, которые поставляют газ, они же, как правило, являются поставщиками химдобрений. И этот расклад, который был совершенно недавно, буквально там несколько дней назад – по поводу разрешим Белоруси возить свои удобрения на мировой рынок, это же не белорусские удобрения. Беларусь газ не добывает. Беларусь газ получает с определённого места. И это определённое место, откуда она получает газ, оно же является выгодополучателем от продажи Белоруссией своих удобрений. А в мире наметился чётко дефицит по удобрениям.
А что значит дефицит по удобрениям? Он же компенсируется моментально. Это же рынок. Рынок моментально откалибруется в новом ценовом диапазоне. Цена была, допустим, 100, но при спросе 100 все покупатели не удовлетворены. Значит, будет рынок идти в цену 110, 120, 130, в зависимости от того, какая цена станет новой ценой эквилибриума, равновесной ценой. И когда она станет там, скажем, 150, это что значит? Или там 120, что это значит? Какая-то часть игроков на рынке, которые согласны были покупать это удобрение, они просто отпадут, потому что у них просто нет денег, и для них окажется экономически невыгодным, неэффективным вот эта игра в покупку удобрений.
А если они не покупают удобрения – а если то даже если просто думать, что не покупают удобрения, их меньше будет на рынке. Понятно, что если газа, нефти меньше, то и удобрений у тебя будет меньше. Так вот, если газа, нефти меньше, удобрений меньше, то, соответственно, урожайность пойдёт вниз. Урожайность пошла вниз, значит, с 1 га земли собрали меньше там, я не знаю, зерна или каких-то других продуктов, овощей. Ну, значит, если ты собрал уже меньше, значит, а спрос остаётся на прежнем уровне. Опять-таки неудовлетворённый спрос на продукты – опять рынок, но уже по аграрной продукции пойдёт вверх, будет искать тоже новую какую-то калибровку.
Была цена 100, станет 120 или там 150 или 130, в зависимости от того, где рынок остановится, где он найдёт, опять-таки, этот новый эквилибриум. Но что это значит – новый эквилибриум? Это значит, что если физически у тебя продуктов меньше – это инфляция, то другой вопрос. Понятно, что она есть в данном случае, если цена пошла вверх. Но инфляция – это другой вопрос. А вопрос того, чего есть при таком-то раскладе? Вот что есть при вот этом новом раскладе. Потому что когда ты отсекаешь какое-то количество спроса, это значит, что ты отсекаешь какое-то количество, извини за выражение, ртов. То есть какие-то рты останутся просто голодными.
И скорее всего эти рты, которые останутся голодными, это не рты в таких развитых экономиках, потому что в развитых экономиках, но они переделают свою потребительскую корзину. Это в Украине 50% половина корзины тратится на продукты питания. А в той же Польше это где-то четверть идёт на продукты питания. А если двигаться дальше, то там во Франции это где-то порядка 10% на продукты питания. Кстати, и в Великобритании приблизительно такая же величина. Ну, будут они тратить не 10, а 15% Великобритании на продукты питания. А в Польше вместо 25 там условно 30% будут тратить из своего бюджета домохозяйства, из семейного бюджета на продукты питания. Ну, будут питаться. Может, заменят одни продукты на другие, чуть хуже качества и чуть может меньше, но они будут продолжать питаться.
Ну кто эти, которых отсекут от этого рынка? Эти слаборазвитые страны. Это новая точка напряжения, которая возникнет. Потому что когда тебе нечего есть, то это есть большое отличие между нечего есть и нечем заправлять автомобиль. Ну вот представь себе, что будет происходить в этих наибеднейших странах, которые и без того жили не слава богу, а теперь они ещё и будут меньше есть. Ну что, что это? Какой какой будет исход из ситуации? Рост социального напряжения, тестирование внутренней власти, потому что народ должен будет посмотреть, а кто же во всём этом виноват. И где-нибудь в совсем бедной стране там нет никаких сомнений, что будет виновато сначала внутреннее правительство, которое разрешает, продолжает разрешать бананы вывозить и продавать их на внешнем рынке.
А протестируют там рост социального напряжения, ничего не изменится. Потому что ничего не может измениться, меняя не меняя правительство. Если страна бедная и денег у семей, домохозяйств нет, то от этого не меняется их возможности по удовлетворению своих физиологических потребностей в еде. Значит, на этом фоне будет дальше как-то прорывать. А прорывать куда? Дополнительный всплеск миграции страны. Миграция будет расти, волны миграционные. Поэтому к этому тоже надо быть готовыми.
Если вот ситуация будет продолжать оставаться такой вот, мягко говоря, развиваться в пессимистичном сценарии, скажем так, то тогда надо быть готовыми к тому, что будут проблемы другого характера, геоэкономического характера. Но опять-таки геоэкономика подтянет за собой геополитику. Европейцы не очень счастливы от дополнительных мигрантов. Как ты уже заметил, бюджеты дефицитные, финансировать бюджеты дефицитные становится всё дороже и дороже, не труднее и труднее, потому что не трудно, а дороже и дороже. И поэтому вот возможен дополнительный рост миграционных процессов. Дополнительный рост миграционных процессов. Можно себе представить даже на примере Европы. Что это будет означать? Это будет означать, что всё больше и больше будет сил у тех, кто строит свою политическую платформу на антимигрантских настроениях. А кто это? Это правые.
То есть есть возможность усилить правых за счёт вот этого кризиса, который явно развивается, в том числе и продовольственного кризиса. Правые будут набирать очки, а Европа входит в пики политических циклов. Вот они же уже на короткой дистанции. Очень многие из них – это венгры только собираются 12 апреля проводить выборы, а там дальше по списку масса ещё стран будет идти на выборы, будет приближаться к пикам политических циклов, чтобы опять-таки плохая экономика, а ещё и на фоне мигрантов, будет просто подогревать рейтинги всевозможных правых, просто всевозможных правых, а заодно изоляционистов, которые, к ситуации, тоже являются частью правых. Так что ситуация выглядит и геоэкономическая, и, соответственно, геополитическая, ну, точно не лучшим образом.
Арабская весна 2.0: почему Магриб и Африка могут рвануть снова
Юрий Романенко: Точно не лучшим образом. Тут ещё я что хотел добавить, что арабская весна же началась как раз из-за инфляции цен. И в Тунисе то, что там рвануло, потом всё остальное в 2011 году, это же было, ну, прямым следствием того, что тогда, ну, как раз был резкий подъём цены на продовольствие. И в Египте в том же самом просто целая прослойка населения с этим оказались несогласны и пошло, поехало. А учитывая, что как раз вот ещё в этих странах особые климатические условия, то накладываясь это сейчас на все эти как бы колебания там в заливе, то, конечно же, там Магриб, там и Африка тоже, кстати, в которой много стран, которые являются импортёрами продовольствия, могут рвануть, и дальше как бы наша прекрасная Европа оказывается под прямой угрозой всех иммиграционных волн, которых они очень боятся.
И поэтому конечно же они будут дрожать от этого, потому что они не знают, что с этим делать. Вот абсолютно. То есть политические системы европейских стран очень негибкие и будут только ужесточаться. Вот, потому что, правые это абсолютно прав, будут давить на правительство мейнстримовых партий, а, соответственно они будут вести себя как Мерц, которые вот ужесточают, ужесточают, ужесточают только риторику. Вот поэтому я думаю, что Европа будет очень находиться под мощнейшим давлением от этого кризиса. Вот. Ну и Украина – тут спрашивали на "Романенко Шортс", могут ли урезать Украины выделенные вот эти вот 90 миллиардов. Их сначала нужно получить, учитывая, что мы в какой конфликт с Орбаном зашли. И пока, даст бог, что он проиграет. И, возможно, это разблокируется, потому что Трамп помогает своему другу, только не в том направлении, как он хотел, потому что учитывая, какой сейчас реноме Трампа, то получить поддержку от Трампа – это равноценно, ну, получить удар бы. И у Орбана, насколько я знаю, там на 13% уменьшилась поддержка после того, как Трамп заявил о, ну, о своей поддержке его. Вот. Так что ты знаешь, что вот, откровенно говоря, я не смотрю так трагично на ситуацию с венграми и объясню, почему.
Венгрия и 90 млрд евро: танец Орбана и его цена
Олег Устенко: Во-первых, я считаю, что вот по всем таким сигналам, которые мы видим, выступление Орбана, да, выступления оппозиции очень такие мощные, активные, но, откровенно говоря, я считаю, что с высокой долей вероятности Орбан, в конце концов будет победителем на этих выборах. Очень уже он, мне кажется, такой вот, знаешь, расслабленный накануне вот этого последнего рывка. Уже очень он расслабленный. Обычно расслабленными могут быть такие политики, которые, ну, вот абсолютно уверены в том, что карты складывают, звёзды для них стоят вот именно так, как им надо. Вот они так по небу разбросаны, как им надо.
Но бог с этими звёздами и с этими политиками. Что я думаю по поводу Венгрии? Если ты вот посмотришь совершенно такими трезвыми глазами, с кассовым аппаратом, да, в них и будешь просто крутить кассовый аппарат. Смотри, венгры сейчас должны получить инвестиционного ресурса от Брюсселя на уровне около 20 млрд евро. 20 млрд евро – это приблизительно тот инвестиционный ресурс, который должен к ним зайти по ранее заключённым соглашениям от Брюсселя. А у них дефицит государственного бюджета на этот год приблизительно – долям ВВП каждой европейской страны. Венгрия – это чуть меньше 2% общего ВВП Европейского Союза. Ну, соответственно, из этих 90 млрд евро, которые мы сами должны тут в Киеве получить, в Украине получить за в течение 2 лет, двадцать шестом и двадцать седьмом годах, доля венгров – это 1,8 млрд евро.
Ну, то есть вот их подпись – это 1,8 млрд евро их гарантии к этому кредиту. Совершенно там опускаем, как он будет отдаваться, какими деньгами надо будет рассчитываться и за проценты, и за тело самого кредита, как это подвязано к этим российским деньгам, которые в замороженном виде находятся в Европейском Союзе. Это как бы другая история. Она тоже очень важная, но не важная для этого повествования.
И вот если ты просто смотришь экономически, да, вот просто вот, как мы сказали, кассовый аппарат перед глазами или глаза, знаешь, вот считают деньги, у тебя с одной стороны 30 млрд евро, с другой стороны 1,8 млрд евро. Ну то есть это кем надо быть, чтобы не поставить свою подпись на 1,8 млрд евро для того, чтобы завести себе в страну 30 млрд. Понятно, что экономически или финансово тут вообще нет выбора. Ты ставишь подпись и получаешь 30 млрд, которых ты хочешь. И, значит, есть какой-то другой расклад. И этот другой расклад – это, конечно, политический расклад.
Вопрос политический расклад. Это точно так, как говорит, например, Польша о том, что есть абсолютно полная вот связка между Орбаном и Россией или это всё-таки более такая последовательная какая-то там связка? Ну, понятно, что он играет на стороне России, но параллельно с этим Орбан ещё играет свою собственную политическую игру. И было бы странно, если бы он не сыграл эту свою политическую игру или там станцевал этот свой ритуальный танец, который он танцует сейчас. И если бы он его не станцевал, он его танцует начиная с двадцать второго года. Вот каждый раз, когда нам нужны были деньги, он начинал этот свой танец.
Он знает, как его вести, как вести в этом танце. Он знает, что точно надо делать. С одной стороны, у него Брюссель, с другой стороны, он сам. Он знает, когда надо налево повернуться, когда надо направо, когда надо сделать три шага вперёд и два шага назад. Он это очень чётко представляет и знает, и знает это Брюссель. И Брюссель всё время в этом танце танцевал свою партию именно таким образом. Когда делалось три шага вперёд Орбаном, то тут же Брюссель говорил: "Два шага давай назад, в противном случае не получишь те деньги, которые мы тебе обещали". Поломавшись немного, Орбан ставил свою подпись на всех тех документах всегда. Вот когда его ставить перед выбором – либо так, либо никак, либо ты не получаешь свои деньги от Брюсселя, он всегда ставил свою подпись.
Точно так же это всё сыграется и после 12 апреля. То есть, если думать, что Орбан вдруг возьмёт и застопорит вообще – это, конечно, можно. Вероятность, конечно, такая существует. Но всё-таки в моём понимании, будучи там совершенно одиозным, странным и неприятным для нас политиком, он всё равно чётко понимает свою экономическую выгоду. Поэтому, как только он соскочит с пика политического цикла, даже если он оказывается победителем, это не будет катастрофой для нас. Подпись от него Брюссель получит достаточно быстро. Я даже почти уверен, что Брюссель уже понимает, как он получит эту подпись. И более того, я почти уверен, что Брюссель уже чётко объяснил, как будет дальше развиваться сценарий и в том Орбану, и Венгрии, кабинету венгерскому, что будет, если они не поставят свою подпись.
Поэтому в моём понимании вопрос с подписью Орбана, опять-таки повторюсь, который, я думаю, с высокой долей вероятности, уже очень он расслабленный, победит, в конце концов на этих выборах, совершенно не меняет ситуацию с нашим финансированием. Мы получим деньги.
Апрельский кассовый разрыв и схема бриджевого финансирования
Олег Устенко: Но, конечно, возникает вопрос, раз уж мы уже переходим к нашему контексту, к украинскому контексту, меняет ли это вопрос для нас? Да, для нас есть катастрофические вызовы. И вот этот важный катастрофический вызов – что выборы должны быть 12 апреля, там, скажем, пару недель, а то и месяц для того, чтобы сформировать новый кабинет министров. Если Орбан – чуть быстрее, если не Орбан, то чуть дольше. Ну вот, скажем, в быстром раскладе, скажем, несколько недель, скажем, 3 недели сформировать Кабмин, рассесться всем в парламенте и начать жизнь – старую жизнь по-новому или новую жизнь по-старому начать для Венгрии.
И вот это означает, что мы после 12 апреля можем при хорошем раскладе оказаться в начале мая для того, чтобы к нам зашли первые деньги по этому кредиту. А как быть нам в нашей ситуации, когда мы рассчитывали на то, что эти деньги должны зайти к нам в феврале? Ну ладно, февраль, мы как-то прожили, но март уже прошёл. И что делать в апреле? Ведь бюджет и Министерство финансов ни в одной стране, и наше не исключение, не работает таким раскладом, что, ну, когда придут деньги, тогда придут. Нет, важна и сумма денег, и важна ритмичность в получении средств.
Вот ритма в данном случае того заданного, который вроде как прогнозировался изначально, как раз и нет. А если нет этой ритмичности, что делать в этот короткий промежуток времени или длинный промежуток времени? Он может затянуться, скажем, на пару месяцев после 12 апреля. Вот что делать? И вот как раз здесь, в общем, не так много сценариев. Единственный сценарий, который должен сработать – это сценарий так называемого бриджевого финансирования. Ты в этой точке находишься со своим бюджетом, и у тебя уже нет денег, скажем, на конец этого месяца, на начало, получается, уже вон прямо через пару дней, послезавтра, да, на начало апреля у тебя нет денег, а тебе надо проводить свой бюджет, выполнять свой бюджет.
Ты должен найти вот это мостовое, то, что называют финансисты бриджевое финансирование – эту точку соединить с этой точкой, когда у тебя нету поступлений. И вот это соединение, это бриджевое финансирование – это скандинавские страны. И я понимаю, что с Норвегией есть более-менее договорённости о том, что они могут предоставить, ну, как минимум часть этого бриджевого финансирования. Тоже надо помнить, что бриджевое финансирование, оно же короткое финансирование, тебе его не надо на длинный срок, потому что тебе от точки до точки надо вот этот мостик построить не такой уж большой. Ну там, скажем, 2–4 месяца. Но ты должен его строить. В противном случае ты ставишь под угрозу все свои финансы внутренние государственные.
Наши украинские финансы будут в серьёзной такой зоне угроз. Ну и вот если ты ставишь – если у тебя есть договорённость, я думаю, что она у нас есть, со скандинавскими странами, с Норвегией, в частности, то вот вопрос как бы решается. Но тут проблема вот в чём. В первой части мы говорили о том, что ситуация на мировом рынке ухудшается. Долги становятся дороже и дороже и дороже. А европейцы же не свои деньги дают, а им надо где-то эти деньги взять, значит, надо идти на внешний рынок.
А если ситуация будет продолжать ухудшаться, то стоимость долга будет расти. И эта стоимость долга, обслуживания долга, вот эти проценты, эти магические 3, 4–5%, про которые мы говорили, и три для европейцев, четыре для американцев и пять для англичан, да, вот эти – ну, в данном случае европейцы. А эти три могут трансформироваться в 3,2, а на 90 млрд евро, что составляет 100 млрд или около 100 млрд долларов. Так, извини меня. Полпроцента – это уже, в общем-то, очень серьёзные средства. А если говорить, что это кредит берётся на 10 лет, то тогда мы говорим – плюс дополнительных вот этих дельта, плюс дополнительных – это ещё 5 млрд долларов за обслуживание. Ну, за весь цикл, конечно, за десятилетний цикл обслуживания долга. Но это плюс 5 млрд долларов. И как бы европейцы не будут, мягко говоря, в восторге от такой ухудшающейся ситуации.
Украинский оборонный бюджет: 65 млрд против 100 млрд у России
Олег Устенко: Опять-таки, мы находимся в концептуально – мы с тобой договорились, что мы находимся в таком крайне негативном сценарии развития мировой экономики. Тогда возникает вопрос: "А что делать, если затяжка по этому кредитованию будет меньше?" На всякий случай, кстати, напомню, что эти 90 млрд европейцы понимают, что они критически важны для нас. Что они важны для нас, потому что нам, во-первых, надо нашу безопасность, оборону обеспечивать. Безопасность и оборона стоит больших денег. В нашем раскладе это 65 млрд долларов на текущий год. 65 млрд.
Мы с тобой в прошлый раз обсуждали, сошлись на том, что несмотря на то, что россияне прописали там у себя в бюджете 165 млрд, а по факту, наверное, 180 млрд, мы всё-таки с тобой сошлись во мнении, что часть этих средств они всё равно должны направлять, им надо держать свой внешний контур, который намного больше, чем наш контур. И вот эти линии соприкосновения с нами, военные, да. Им надо там где-нибудь на Дальнем Востоке тратиться и возле Китая надо держать армию. Ну, вообще везде надо держать. И в глубине страны надо держать армию. Поэтому, ну, скажем, около 100 млрд у них уходит на прямое финансирование войны с нами. А у нас 65 млрд.
Это понимают чётко европейцы. И потому в этом раскладе 90 млрд евро, которые должны получить от европейцев, 1/3 идёт на наш невоенный бюджет, а 2/3 идут на военный бюджет. И вот эта сумма в 90 млрд евро этого общего кредита, который мы должны получить. Поэтому пытаются его перетянуть большую часть на текущий двадцать шестой год, меньшую на двадцать седьмой ставить. Большая часть, я понимаю, более-менее речь идёт о 50 млрдах на этот год, из которых 2/3 должно пойти на безопасность и оборону нашей собственной страны.
50 млрд. 2/3 – это означает, что 35 млрд должно, правильно?
Юрий Романенко: 2/3. Ну да, около того, не 31 млрд евро. Ну, скажем, около 35, скажем, около 35 млрд долларов идёт на нашу оборонноспособность.
Олег Устенко: К 65 – 100. И у русских, как мы с тобой в прошлый раз так прикинули, тоже там около 100 млрд. И вот мы тогда в паритете. 100 у них, 100 у нас. А у нас ещё есть возможность получить высокотехнологичное оборудование, военное оборудование из Европы, которое более эффективно. Ну, по крайней мере, так можно предположить, и, наверное, это будет правильное предположение. И тогда мы в паритете, а остаток средств должен будет пойти – 1/3 от этой суммы, это получается около 17 млрд на этот год евро или там, скажем, около 19 млрд долларов должна пойти в наш государственный бюджет на покрытие дефицита нашего госбюджета, который на тот момент, когда его принимали, составлял около 45 млрд долларов.
Я не понял эти цифры, которые сейчас начали часть политиков украинских, в том числе из Кабмина, озвучивать по поводу 50–52 млрд. Я думаю, что они частично, наверное, берут суммы из дефицита, который есть по военному направлению. Там, наверное, увеличились затраты. Но, допустим, есть 19 млрд долларов при нашем, которые могут зайти к нам, да, я перевожу это 17 млрд евро в 19 млрд долларов, которые должны зайти к нам в наш бюджет на невоенные статьи затрат из тех средств.
Получается 45 минус 19 – 26 млрд непокрытый дефицит. Из этих 26 млрд, скажем, наш Минфин сможет найти на рынке 10 млрд. Что делать с остальными? Искать дополнительных кредиторов, что, в общем, правительство и делало. Есть договорённости и с Японией, есть договорённости с Великобританией.
Вот почему надо помнить, что для них крайне сложно нас тоже финансировать. Это незначительные суммы в плане их ВВП, но всё равно это надо выходить на внешние рынки и платить проценты. А для, как мы уже определили, для Великобритании нынешний процент – это около 5% годовых по десятилетним облигациям, что более чем достаточно и опасно для любой страны, для Великобритании такой старой конституционной монархии – вообще страшно, престрашно.
"Резать везде, где можно": кэшбэк на топливо как политическая ошибка
Олег Устенко: Поэтому что надо делать, если вот есть подобного рода риски? Ну, единственный совет, который я бы дал немедленный для любого правительства и нашего в том числе – брать затратную часть госбюджета, немедленно делать его ревизию и смотреть, где можно сокращать затраты государственные. Резать, вот просто резать везде, где только можно порезать. Но понятно, что будучи советником, тебе гораздо легче сказать резать там, где можно порезать. А для политика резать везде, где только можно, это вообще нигде. Потому что, с одной стороны, он сталкивается с этим – любой политик будет сталкиваться с серьёзным этим ограничителем, который есть бюджетный ограничитель. А с другой стороны, это ж политик, ему надо нравиться своему избирателю, своему населению. Поэтому вот так вот взять и просто пойти на урезание затратной части госбюджета не так-то легко. Но надо, нелегко, но надо. Выбора другого нет.
И поэтому надо вести вот эту систему бюджетную, держать её, ну, просто в ежовых рукавицах для того, чтобы ни влево, ни вправо она не свернула. И ещё при этом сокращать затраты и при этом идти на непопулярные сокращения. Это же всё непопулярные меры, а выбора другого нет. На это надо идти.
И поэтому более тогда становится удивительным расклад, что часть наших затрат вдруг начинают увеличивать. Увеличивать часть наших затрат. Например, я считаю, что идея, связанная с кэшбэком по горючему, по паливно-мастильним матеріалам – это просто совершенно неправильная идея. Почему она неправильная? Потому что, когда у тебя растут цены на топливо, они у тебя вызовут рост всех транспортных, понятно, затрат. Параллельно с этим, снова-таки просто повторю эту цепочку – транспорт увеличился в цене, параллельно у тебя увеличилась себестоимость продукции, цена пошла вверх. Понятно, что инфляция увеличилась, а когда у тебя раскручивается инфляция, она тоже, понятно, бьёт сразу по всем. Вот просто всех. Инфляция ощипывает просто любого члена общества, любого гражданина. Просто одного меньше, другого больше.
Но того, кого она просто затискивает в своих ежовых рукавицах инфляция, я имею в виду, а она будет затискивать наиболее уязвимые слои населения. Вот этот наиболее уязвимый слой населения он нуждается в поддержке. Зачем? Какого рожна раздавать поддержку сразу всем, когда у тебя есть те, которые просто не выживут? Вот просто не выживут при таком раскладе, который намечается. На них надо концентрироваться. Не всем автомобилистам, мне, тебе там Пете, Васе и ещё кому-то надо дать эту поддержку из Кабмина или работающему какому-нибудь предпринимателю.
Нет, не им надо поддержка. Вон женщина, которая сама воспитывает дочку или сына или дочку и сына, она должна получить поддержку, потому что она не выживет в этом раскладе. Она просто не выживет. И пенсионер, который на минимум живёт – не все пенсионеры, как мы говорили в прошлый раз с тобой, не те, которые по 100.000 пенсии получают в месяц, а те, которые живут на минимальную пенсию. Им надо помочь, потому что он не выживет в этом раскладе. То есть тут вопрос не просто в адресности, а в адресности, но концентрированной адресности. Ты должен быть сконцентрирован как государство на наиболее уязвимых слоях населения. В противном случае эта поддержка просто улетучится.
Доходы, инфляция и почему налоговый вопрос решается не в этом году
Олег Устенко: Ты вешаешь дополнительные расходы на государственный бюджет при возможном, заметь, снижении доходов. И эта возможность переходит в разряд реальности. Потому что, опять-таки, когда у тебя растёт цена на топливо, она же не растёт, просто цены выросли и всё. У тебя, когда спроса меньше становится, когда у тебя инфляция раскручивается, когда спрос меньше на товары, ты же просто – это значит внутреннее потребление у тебя будет идти вниз или расти не такими темпами, как ты ожидал. Твой экономический рост, который у тебя заложен в госбюджете, ты именно по нему считал доход своего государственного бюджета на уровне 2-по% экономический рост на этот год, он у тебя потянется вниз.
Ты его тянешь вниз, и не факт, что ты его вытянул с 2 с по, он подтянулся на 2,4 или на 2,3. А если он на полтора упал до полутора% рост, а если ещё меньше? А это значит, что доходов в государственный бюджет будет меньше. И что ты будешь делать? У тебя висят прежние расходы, которые ты ещё добавляешь. Доходов у тебя становится меньше.
Объективно, потому что экономика растёт меньше. Таблица экселевская или там любая другая, там вручную рассчитанная Минфином, она идёт так, что вот это предприятие получило 100 гривен в прошлом году. Значит, в этом году она получит с учётом роста она получит 102, 102,5 гривны. Добавим туда ещё инфляцию, потому что там же речь идёт в номинальном выражении, которая была там 6%. Ну вот получит она там 102,5 плюс там грубо ещё вот 108. А если оно столько не получит.
Кто сказать – инфляция в данном случае для государства, с одной стороны как бы катастрофически плохо, но Минфин может чуть так потереть руки, только, конечно, если инфляция в более-менее таком прогнозированном диапазоне, потому что это даёт возможность чуть больше собрать в государственный бюджет. Чуть больше можно собрать государственный бюджет, учитывая, что мы, в общем-то, импортозависимая страна, и от экспорта тоже зависим. Но другой вопрос, что у нас экспорта гораздо меньше, чем импорта с начала войны. Наш торговый дефицит по месяцу составляет где-то около 6 млрд долларов. То есть катастрофическая сумма, 6 млрд долларов. Его тоже надо как-то финансировать, этот дефицит.
Но если ты немножко проседаешь своей национальной валюте, в нашем случае в гривне, уходишь в тот параметр, который у тебя в бюджете обозначен как 45,5 как средний годовой курс, а ты уходишь в него чуть-чуть раньше, то у тебя есть чуть-чуть возможности больше с одной стороны экспортёров поддержать, а они чуть более конкурентоспособные будут на мировом рынке, на внешнем контуре, за территорией нашей собственной страны. Ну и параллельно на импорте, который зашкаливает, вот которых на который на 6 млрд долларов в месяц больше чем наш экспорт, чем мы возим на 6 млрд больше, чем мы вывозим. Просто на всякий случай для тех, кто не понял, что такое торговый дефицит.
Так вот, если ты собираешь налоги с того, чего ты возишь, и у тебя курс просел, то ты чуть больше можешь собрать налогов. Условно, у тебя был курс 41, а потом курс стал 45,5, ну так ты больше соберёшь в государственный бюджет. С чем ты борешься? С ветряными мельницами. Ну что дадут? Просто субсидия на бензин или на дизель сейчас. Ну да, какие-то очки ты заработаешь, но эти очки просто истратятся очень быстро. Очень быстро. Потому что ресурса для того, чтобы, конечно, классно держать эту цену, но более низко и делать всегда кэшбэк. Но для этого нужен ресурс.
А если ресурса нет, европейцы тоже пытаются это сделать. Они вон акцизы уменьшают, они уменьшают НДС. Даже и Польша, кстати сказать, это сделала, Словакия это делает, да, в общем, многие это рассматривают уже как основной такой вариант, но они говорят о крайне ограниченном промежутке времени, но у них не такие дефициты. Они не очень зависят от внешнего финансирования, вернее, они зависят от внешнего финансирования, но не так критично оно для них, как для нас.
И курс можно было бы держать 40, но только тогда резервы должны быть какие-нибудь не такие, как у нас есть. Даже при том, что они у нас 55 млрд или около 55 млрд долларов, исторический максимум. Но опять-таки этот исторический максимум не потому, что всё так замечательно с нашей монетарной политикой, а всё замечательно с тем, что мы получаем средства или получали средства от наших партнёров европейских прежде всего, и это позволяет нам наполнять наши резервы и поддерживать наши резервы на необходимом уровне.
Ну и совершенно кажется тогда иллогичной ситуацией, когда вместо того, чтобы резать затраты, а при этом ты делаешь увеличение затратной части госбюджета, при всём при этом на полном серьёзе рассчитывать на то, что ты вдруг сможешь погасить дефицит или не погасить, но уменьшить дефицит за счёт того, что ты будешь больше денег собирать в государственный бюджет за счёт увеличения налогового давления.
Ну, во-первых, конечно, понятно, что это не сработает в этом году, потому что когда речь идёт о изменениях налоговых, они, как правило, принимаются в любой стране со следующего уже периода времени, то есть не с двадцать шестого, скажем, а с января двадцать седьмого года. И весь этот борьба и ломание рук и всего остального и копий в этих дискуссиях – неэффективных, кто во всём виноват? Кабмин, который не сказал или парламент, который не хочет голосовать, потому что Кабмин не сказал и не хотел брать на себя ответственность, а написал при этом письмо в МВФ с рассказом, что вот ещё чуть-чуть и мы всё проголосуем так, как и обещали вам. Ну что это? Это ничего не даёт в этом году. Это речь идёт по поводу следующего года. А живём прямо здесь и сейчас.
А здесь и сейчас, значит, надо решать вопрос, каким образом ты будешь действовать в этом году. А в этом году опять-таки нет выбора – брать и резать затратную часть государственного бюджета. Конечно, надо было думать раньше и не повышать там зарплаты сразу всем подряд и держать фінансування українського садівництва та конярства. Про це надо було заздалегідь подумати. Ну, якщо не подумали, то вже ж така ситуація, як є. Ну, беріть різки, все, що можна порізати.
Но опять-таки, а кто будет резать? Значит, должен Кабмин выйти с инициативой и объявить, что, ребята, вот совсем всё плохо, давайте резать. Но можно себе представить, что Минфин пойдёт на такой шаг и скажет, что вот смотрите, совсем плохо, предлагаем пересмотреть расходную часть государственного бюджета. Видим возможности здесь и там. Если Минфин хочет и выходит с предложением, давайте поднимем налоги там и там, и не отвечает как-то на вопрос по поводу того, что будем делать с теневой экономикой, которая может вырасти, и мы получим обратный эффект.
Ну, в общем, как-то такая несвязанность вот в плане основных ключевых таких моментов экономической политики, она, конечно, крайне плоха в любом раскладе. А в раскладе страны, которая находится в состоянии войны, да ещё при таком вот совершенно обезумевшем внешнем контуре, понятно, что это крайне сложная ситуация. И удерживать ситуацию, конечно, крайне сложно. И тут есть масса и ограничителей, и желание наших сограждан видеть только то, что они хотели бы видеть, что-нибудь приятное, хорошее.
И если речь касается там расходов государственных, то вы их уменьшите, но при этом увеличите мой собственный доход. А если инфляция, то пусть она будет по тем товарным группам, которые ко мне не имеют отношения. А если цена на агропродукцию пошла вверх на мировом рынке, то введите экспортную пошлину, но при этом выжимайте из европейцев, к которым мы хотим присоединиться к их рынку европейскому. А вот они пусть играют по нашим правилам.
Вот это диссонанс, который есть по каждому отдельно взятому направлению, он тоже, к сожалению, не играет на руку. И, конечно, управлять судном, вот когда шторм мировой уже идёт, а ещё и тут на самом корабле пытается плеваться друг в друга. Ну, понятно, что это задача, ну, точно не из простых. Я не оправдываю никого, но хочу сказать, что, в общем-то, в текущих условиях управлять становится всё сложнее и сложнее. Сложно держать уверенно штурвал, если тебя то один тянет за рукав, то другой тянет за рукав, а проходящие мимо ещё пытаются там как-нибудь пнуть. Ну, это ко всей системе госуправления относится.
Заключение
Юрий Романенко: Точно. Сейчас тяжело. Вот тяжело. Конечно, всем тяжело, но и справедливости ради, и им тяжело. Ну просто если как Марченко не думать своей головой тупорылой, как бы там и искать 60 и говорить, что то, что ты хочешь получить 60 млрд гривен за счёт повышения в несколько раз для ФОПов и потом надеяться, что эти люди будут дальше платить налоги там и никто не уйдёт в тень, и это не повлечёт развал целых экономических цепочек, которые вокруг ФОПа выстраивались на протяжении десятилетий, то ну как бы это то чему удивляться – сами это сами инициируют бред, а потом героически думают, как с него вылазить.
Причём, насколько я вижу, что кроме Марченко там и каких-то его поддержки в кабине вообще там особо как бы за за эту идею не тянет. И у меня ощущение, что не просто как бы для того, чтобы с МВФа вытащить деньги, там тянут её наверх и говорят: "Вот у нас есть идея, типа мы эти цифры там, которые МВФ хочет увидеть. Вот мы таким образом их получим." Но политический контекст и макроэкономический контекст, который в стране разворачивается вот на фоне войны в Иране там и просто на фоне войны там, то они не держат или не хотят держать или просто похрен и всё. И в результате, ну, в результате мы получим просто мощнейший экономический удар. Ещё один, который сами же инициировали, если это так дальше всё пойдёт. Вот. Вот такие пироги, да? Ну, как говорится, поживём, увидим. Но точно оптимизма по поводу текущей ситуации, очевидно, нет. Просто уже очевидно для всех. Давай следить за ситуацией, давай возвращаться к ней.
Олег Устенко: Да, хорошо. Спасибо.
Юрий Романенко: Спасибо, Олег Устенко. Традиционно – полно и развёрнуто зрителям. Да, будем, будем, будем двигаться. Друзья, на этом мы не заканчиваем. У меня будет мой эфир. Через несколько минут я включусь, поэтому не переключайтесь, поговорим о главных процессах и не только. Вопрос-ответ будет формат. Так что, сейчас заканчиваем этот эфир и начинаем следующий. Пока.
