Зачем Россия гонит вперед собственных солдат с привязанными к груди минами? Сэр Энтони Бивор, один из самых известных военных историков Британии, десятилетиями искал ответ в российских архивах. В подкасте Triggernometry у Константина Кисина и Фрэнсиса Фостера он тянет нить от монгольского ига через стихи чекистов о хрусте костей к сегодняшним "одноразовым" на фронте в Украине. Почему русские тоскуют по сильной руке, почему образец для Путина – империя Романовых, а не СССР, и почему китайцы уже переименовывают Владивосток на своих картах.
Истоки российской манеры воевать
Константин Кисин: Сэр Энтони Бивор, с возвращением на Triggernometry.
Энтони Бивор: Очень рад снова быть у вас.
Константин Кисин: Здорово, что вы снова с нами. Перед записью я как раз говорил: наша первая беседа с вами – о русской революции – собрала больше миллиона прослушиваний, если считать видео и аудио. Сегодня у вас выходит книга о Распутине, мы ее коснемся. Но главное, о чем мы хотим поговорить, – это Россия и ее история. Помочь людям понять, почему Россия и русские сегодня такие, какие они есть. Мне, как человеку родом из России, кажется, что история здесь объясняет очень многое. Можете провести нас по истории России с самого начала?
Энтони Бивор: Ну, я бы не сказал, что достаточно разбираюсь в ранних периодах, чтобы взяться за такое. Но действительно идет очень важный спор о том, почему Россия такая, какая есть, почему она так отличается, если угодно, от Западной Европы. Даже внутри самой России виден этот колоссальный раскол между западнической и славянофильской традициями. Это огромная смесь Европы и Азии, и потому нужно понимать ее противоречия. Разрешить их, возможно, не удастся никогда. Многие утверждают, что сама идея показательной жестокости как необходимого оружия войны пришла в Россию с монгольскими нашествиями, и в этом, вполне вероятно, немало правды. Страх окружения и часть русской паранойи, думаю, точно родом из той эпохи.
Фрэнсис Фостер: Сэр Энтони, простите, что перебиваю: среди слушателей будут те, кто не знает, что такое показательная жестокость, да и что такое монгольские нашествия, честно говоря. Так что придется разобрать и то, и другое.
Энтони Бивор: Среди историков идет большой спор о том, откуда взялся российский способ ведения войны. Одни скажут, что он восходит к монгольским нашествиям XIII века: волны из степи, с далекого востока, нападения на первые поселения Руси. Во многом это стало началом непрерывной войны, которая длилась очень долго. Монголы точно были из тех, кто считал огонь и меч, опустошение земель, массовые изнасилования естественной частью войны. И это стало едва ли не центральным элементом российского взгляда на войну – показательной жестокостью, как я бы это назвал.
Интересно, что Европа в XVII веке была ничуть не лучше: вспомните ужасы религиозных войн – они не уступали ничему, что к тому времени происходило в России. Но разница возникла позже. В Европе в XVIII веке наступило Просвещение. В XIX веке войну стали кодифицировать: не то чтобы делать ее цивилизованнее, но хотя бы подчинять правилам. Потом появились Красный Крест, Женевские конвенции. Россию все это почти не затронуло – особенно в ее экспансии на восток и на юг, на Кавказ, и прежде всего в завоевании Сибири, которое было свирепым. Так что между российским и европейским отношением к войне есть глубокая разница, и она никуда не делась.
Но сама Россия – это поразительная смесь, и одна из причин, по которой я взялся писать о Распутине, в том, что он воплотил в себе очень многие из этих противоречий. Меня завораживает, как, например, великий поэт XIX века Федор Тютчев сказал: "Умом Россию не понять". И в этом, думаю, много правды. Все эти элементы, как я говорю, противостоят друг другу. В случае Распутина: глубокая духовность вперемешку с похотью, продажность вперемешку с невероятной щедростью. Все это сошлось в одном человеке. Он воплощал не столько архетипического русского, сколько, если угодно, потенциальные конфликты внутри того, что называют русской душой, русским сознанием. И вот что любопытно: национальной ДНК не существует, но в каждой стране есть некий образ себя, некая репутация и традиция, которым люди пытаются соответствовать. Обобщать тут трудно: в России столько национальностей, что нельзя сказать, будто бурят – то же самое, что человек с Дальнего Востока или из Москвы. В этом тоже часть притягательности самой России.
Константин Кисин: Думаю, все это верно, и "умом Россию не понять" – очень точное и известное наблюдение. Но вернемся к истории, потому что я хочу задержаться на монгольском нашествии. В тот момент России как таковой нет – есть несколько княжеств, как их называют, великих княжеств и так далее. И тут на вас обрушивается, по сути, нечто вроде вторжения ИГИЛ. Массово, в огромном масштабе. Причем вас не просто завоевывают – вас веками держат под тем, что русские называют игом, татаро-монгольским игом. Каково воздействие такого подчинения, и именно в такой форме, на протяжении такого срока? Я иногда пытаюсь объяснить это американцам: русский народ находился под властью силы вроде ИГИЛ примерно столько же, сколько вообще существует Америка. Как это влияет на психику, на мышление, на то, как люди себя ведут и думают?
Энтони Бивор: Это отличный вопрос, и точно очень важный. Простого ответа, думаю, нет, потому что были и те, кто резко от этого оттолкнулся. Отсюда необычайный интеллектуальный и художественный расцвет России, который виден особенно с XVIII века. Зайдите в Третьяковку или другие большие московские галереи – и вы увидите этот внезапный рывок. Думаю, именно тогда Россия начала вырываться из плена собственного прошлого. А она была пленницей своего прошлого – прошлого оккупации и угнетения, длившегося, как вы говорите, много веков.
Понять русскую психику
Энтони Бивор: Но это и то, от чего они до сих пор не могут до конца уйти. Православная церковь, сама идея святой славянофильской Руси были важнейшим инструментом освобождения от того татарского, нехристианского прошлого. Но все это въелось так глубоко, что сегодня мы видим: Владимир Мединский, Дугин, другие идеологи, влияющие на президента Путина, исходят из убеждения, что Европа должна перейти под православное, русское православное влияние – "от Владивостока до Дублина", как они даже говорили. Идея ошеломляющая. Но она сидит где-то глубоко в русской психике, в старой русской психике, если угодно: только эта русская духовность достойна распространяться и расширяться. А это, в свою очередь, во многом реакция на память о том, как их давили татарское иго и другие на протяжении истории.
Константин Кисин: Интересно, что вы это говорите, потому что я давно об этом думаю. Насколько это просто разрыв во времени между тем, где находится Запад, и тем, где находится Россия? В том смысле, что 150 лет назад немало стран по всему миру считали: у нас правильная идея, и мы должны разнести ее по свету. Так делала Британская империя и многие другие. Может быть, Владимир Путин просто действует в духе XVIII века в мире XXI века – может, в этом все дело?
Энтони Бивор: Меня очень поразила одна история. Герцог Мальборо, кажется, в 1902 году поехал в Москву и Петербург, и на приеме у царя жена герцога спросила Николая II: почему в России невозможна демократия? И он ответил: "Россия должна отставать от Западной Европы на 200 лет". Это была именно та идея: чтобы защитить русскую традицию, русскую культуру, этот разрыв во времени необходим. Но было и другое: стоит ослабить цепи – и вырвется хаос. И в каком-то смысле понятно: когда у тебя такая гигантская территория, как удержать контроль?
Так что можно сказать, что в экспансии есть и нотка психологии тревожного миллиардера: если я не добуду еще денег, я почему-то потеряю все. Отсюда и стремление прибирать к рукам все новые внешние территории, "ближнее зарубежье", вплоть до Дальнего Востока. Даже тогда, в катастрофической японской войне 1904-1905 годов, царь был заинтересован в захвате новых земель. Частично это экспансионистское мышление – как у других европейских колониальных держав, вы правы. Но одновременно есть и подспудный страх: если не расширяешься – значит, сожмешься. А это, как известно, одна из главных проблем войны: как писал Пол Кеннеди в "Взлете и падении великих держав", если давить и расширяться слишком долго, надорвешься.
Фрэнсис Фостер: Сэр Энтони, мы говорим об истории России. Люди на Западе смотрят на их отношение к потерям и, прямо скажем, приходят в ужас. Русские кажутся почти равнодушными – "равнодушие", наверное, не совсем то слово, но что-то вроде безразличия к потерям. Это идет из их истории или тут что-то еще?
Энтони Бивор: Думаю, здесь две вещи, но большая часть действительно из истории, вы правы. Всегда существовала эта установка – "пушечное мясо", как говорят по-русски, – и она держалась на численности населения. Вся эта идея "русского парового катка": одной лишь массой можно раздавить любого врага. Именно поэтому французы так отчаянно добивались союза с Российской империей перед Первой мировой. И позже, во Вторую мировую, отчасти жило то же ощущение: только размах и масштаб России спасут Запад.
Но настоящая проблема в том, что со своими людьми они часто обращались так же жестоко, как с врагом. Помню, как в девяностые, работая в московских архивах, я ужаснулся масштабу самоубийств среди российских призывников – просто из-за того, как с ними обращались, как их травили. До пяти тысяч в год. И помню, как был потрясен британский посол, когда пришел к генералу Лебедю, а тот пошутил на эту тему. Ему казалось ужасно смешным, что в Сибири приходится заранее копать могилы под самоубийц на следующую зиму – иначе их не похоронить.
Во Вторую мировую мы видим – и это, думаю, ключевой момент, – что с солдатами систематически обращались чудовищно и, по сути, не считали их личностями. Под Сталинградом, да и на всем пути наступления к Берлину, если были потери или дезертирство, офицеру полагалось просто хватать любых гражданских: все, ты теперь в армии. Их имена никто не записывал. Имя фиксировали, только если человека подозревали в измене или дезертирстве – и тогда им занимался СМЕРШ или, ранее, особые отделы НКВД. Это породило жгучую обиду, и в ней – одно из главных объяснений массовых изнасилований 1945 года в Польше, Венгрии и прежде всего в Германии. И в ней же – одно из объяснений жестокости к украинским военнопленным и мирным украинцам в войне, которую мы наблюдаем сейчас.
Но не забывайте и об обращении с собственными солдатами – особенно с иностранцами, которых обманом заманили или силой загнали в российскую армию, воюющую в Украине. Мы видели африканцев, которым привязывали к груди мины и которых гнали вперед как смертников. Это та форма бесчеловечности, которая на Западе просто не укладывается в голове. Но это установка, от которой Россия так и не смогла избавиться.
Фрэнсис Фостер: А если вернуться ко Второй мировой и к советской империи – насколько все это усугубила коммунистическая ментальность?
Энтони Бивор: Думаю, коммунистическая ментальность возвела безжалостность в ранг почти романтического, восхитительного героизма. Идея Дзержинского и ЧК: врага нужно раздавить полностью. Стихи о хрусте костей и прочем, которые чекисты печатали в собственных журналах, – это просто невероятно. Даже в испанской инквизиции, мне кажется, палачи стихов не писали. Это совершенно особая ментальность. Она, скажем так, всегда была где-то на заднем плане, а потом пришел романтический коммунизм: будущее достигается тотальной безжалостностью. Вспомните: в Сталинградской битве русским снайперам приказывали стрелять по голодным русским сиротам, которых немецкие пехотинцы подкупали коркой хлеба, чтобы те набирали им воду из Волги. Неважно, кто ты, какого происхождения, виновен или нет, – все это не имело никакого значения, когда речь шла о том, что считалось интересами государства.
Фрэнсис Фостер: И раз так – вопрос немного мрачный – эффективна ли вообще такая ментальность, особенно на войне, особенно при российской численности: обращаться с собственными гражданами и собственной армией с полным бессердечием?
Энтони Бивор: Не думаю. С точки зрения морального духа: то, как украинцы давали пленным свои телефоны, чтобы те позвонили домой – родителям, матерям, – было очень эффективным пропагандистским ходом. Многие из этих людей чувствовали себя обманутыми. Не только иностранцы, которых заманивали обещаниями: мол, выучим вас на телохранителей и тому подобное. Обычные призывники, которые вовсе не обязательно должны были попасть на передовую, обнаруживали, что нарушено каждое данное им обещание. Да, им нередко платили аванс, но дальше они теряли всякий контроль над своей судьбой. И именно это ощущение – что ты полностью потерял контроль над собственной участью – разрушительно действует на моральный дух.
Сейчас мы видим тех, кого называют "одноразовыми": это африканцы и другие, кого используют как расходный материал, но также и ампутанты, которых отправляют обратно на фронт. Что ж, вспомните отношение России к ампутантам во Второй мировой: потерявших конечности называли "самоварами". Сталин, наговорив в 1945-м о героизме Красной армии, затем запретил им появляться в городах. Их выслали на Север, с глаз долой: он не хотел, чтобы города были "захламлены" безногими и безрукими ветеранами. Такое обращение, мягко говоря, не воспитывает преданности.
Хуже того: когда вербуешь по тюрьмам самых жестоких уголовников, бандитов худшего сорта, война расчеловечивает их еще сильнее. А потом они возвращаются в гражданскую жизнь. Сообщения о зверствах, которые совершают вернувшиеся с войны, еще больше травмированные пережитым, по-настоящему страшны. Так что, скажем прямо, социальные последствия этой войны для России будут разрушительными.
Константин Кисин: Возвращаясь к российскому способу воевать, зайдем с другой стороны: не продукт ли это, исторически говоря, еще и необходимости? Если ты Россия, тебе гораздо труднее прокормить себя, труднее построить сложную экономику, труднее быть технологически передовым. Какие еще у тебя преимущества, кроме массы солдат и способности быть с ними настолько жестоким, что их можно заставить делать практически что угодно?
Энтони Бивор: Думаю, дело в ментальности – в ментальности, которая прежде всего отказывается меняться. Потому что так делалось всегда, потому что "ты же мужик" и все такое: дескать, именно такое обращение закаляет новобранцев. Это, мягко выражаясь, дремучесть. И, полагаю, в долгосрочной перспективе такая подготовка дает куда менее профессиональную армию.
Смутное время
Константин Кисин: Конечно. Кстати о ментальности. Одна из вещей, которых люди на Западе совсем не понимают о России, – это как ряд формирующих событий российской истории внушил людям мысль, что сильный, решительный лидер важнее всего на свете, и что русские готовы терпеть почти что угодно, лишь бы лидер был сильным. Думаю, один из источников – период, известный как Смутное время. Иван Грозный в приступе ярости убивает единственного реального наследника, а дальше… Вы лучше расскажете, что было дальше.
Энтони Бивор: Я точно не специалист по тому периоду, но страну он действительно во многом травмировал – гражданская война, резня и все прочее. Смутное время, по большому счету, можно сравнить разве что с европейской Тридцатилетней войной XVII века. К концу все были настолько истощены, что именно это открыло дорогу династии Романовых. Михаила Романова поначалу прятала мать: все были уверены, что его ждет смерть, – каждого другого потенциального царя убивали, и его ждала бы та же участь. Но в итоге с него началась династия. И как только он и его потомки набрали достаточно власти, они прекрасно понимали: стоит ее выпустить – и вернется страх Смутного времени.
Вы правы, что вытащили эту тему: она всегда сидит где-то на задворках русского сознания. Как потом и Гражданская война – после революции, после Февральской. Дошло до того, что, когда умер Сталин, почти все плакали – не обязательно из любви к Сталину, а из страха, что крах централизованной власти снова приведет к Смуте, к гражданской войне.
Важность русской Гражданской войны нельзя недооценивать. Историки, особенно немецкие, совершенно правы, называя Первую мировую "первокатастрофой" XX века. Но на деле наибольшее влияние оказала именно русская Гражданская война – из-за самого ее ужаса, ее масштаба: если считать болезни и голод, счет жертв доходит до 10 миллионов. Эффект разошелся не только по Европе – по всему миру: страх перед разрушением и жестокостью, расползающимися из раскола между красными и белыми. Слева – страх белой контрреволюции, справа, у буржуазии и аристократии, – страх грядущего геноцида, классового геноцида. Отсюда тянется нить к гражданской войне в Испании, к этому порочному кругу риторики и страха, и дальше – весомый вклад во всю Вторую мировую. Так что русская Гражданская война, по сути, задала рисунок истории как минимум первой половины XX века, а в известной мере и раскол между коммунизмом и капитализмом во второй половине. Ее эффекты мы в какой-то степени видим до сих пор.
И то, как все это разыгралось тогда, означает, что мы до сих пор… Поэтому, думаю, таким шоком стал прошлый год: старый порядок вдруг изменился. Многополярный мир, если его так называть, внезапно перекроен – большой вклад здесь, конечно, теперь вносит президент Трамп. Это одна из главных причин неопределенности, страха и, скажем так, потенциального хаоса во многих местах. Но корни всего этого – очень во многом в том самом моменте русской Гражданской войны, которая, в свою очередь, была эхом Смутного времени.
Константин Кисин: Я к чему это все. Я не поклонник Владимира Путина, но я пытаюсь объяснять людям на Западе, почему он популярен в России. И вот одна из причин. Вы говорите о Гражданской войне – и вот, как вы описываете в книге, есть слабый, не слишком умный, нерешительный царь. А кто предшествует Владимиру Путину? Борис Ельцин, которого многие видят… Он ведь шел на выборы под лозунгом "сильный лидер для сильной России", но сильным лидером его не считали, он был скорее…
Энтони Бивор: Сильный лидер для сильной водки.
Константин Кисин: Именно. И эта сильная водка сделала его слабым лидером. А потом приходит Владимир Путин, и люди выдыхают: ну наконец-то кто-то возьмет все в свои руки.
Путин и имперское мышление
Энтони Бивор: Совершенно верно, согласен. Но стоит помнить и о том, как ловко Путин соединил, если угодно, обе стороны Гражданской войны. Именно он вернул в Россию и перезахоронил останки нескольких белых генералов. Вокруг Кремля вы уже практически не увидите серпа и молота – всюду двуглавый орел, то же и во дворце на Черном море. Добавьте его критику Ленина. Он может говорить, что распад Советского Союза – крупнейшая геополитическая катастрофа, но его мышление куда ближе к Российской империи.
Константин Кисин: Об этом я и твержу. После вторжения в Украину многие люди, плохо понимающие Россию, говорили: он просто пытается восстановить Советский Союз. А я пытался объяснить: он пытается восстановить Российскую империю.
Энтони Бивор: Да, именно. Совсем другая вещь. Это видно по идеологам, которые на него влияют. То самое эссе, опубликованное перед вторжением в Украину, на самом деле написал Мединский. А Мединский, откровенно говоря, во многих отношениях глупец. Чего стоит та поразительная попытка вернуть Казахстан в орбиту фильмом про генерала Панфилова и его 28 героев – историю, которая, как затем было доказано, оказалась чистой пропагандистской выдумкой. И Мединский еще заявил: те, кто в этом сомневается, даже если это неправда, – "конченые мрази". Это было неподражаемо комично.
Фрэнсис Фостер: Но раз так, вот что мне по-настоящему интересно в России. Мы говорили о жестокости, и она тянется до наших дней. Но есть же и одержимость духовностью, религией. Как эти два качества уживаются?
Энтони Бивор: Ну, скажем так, религия и показательная жестокость нередко шли рука об руку – и не только… В исламе, в христианстве, практически в каждой религии. Так что не думаю, что это уникально российская черта. Но в России она закрепилась. И мы видим невероятные вещи. Например, когда царь Николай II собирается отправить флот из Балтики вокруг всего света воевать с японцами – одно из самых катастрофических морских решений в истории, – он сажает на корабли священников, чтобы те благословили орудия "для меткости". Это ментальность веры в силу иконы: иконы раздавали на корабли и людям, эти талисманы давали ощущение "с нами Бог". "Gott mit uns" – то же самое немцы чеканили на пряжках ремней. А британцы говорили себе: Бог на нашей стороне, Бог – англичанин. От этой идеи, по сути, никто не ушел, это часть национальной ментальности.
Фрэнсис Фостер: Но я как раз о крайностях. С одной стороны – такое бессердечие, такая жестокость, и мы видели это у российских правителей, вы пишете об этом в книге. Был случай: во время сражения – кажется, в войну с Японией – погибли десятки тысяч солдат, а тем же вечером он отправился на прием, как ни в чем не бывало. Как может в одном человеке уживаться вот это – и глубокая духовность, религиозность? Я о том, что забота о ближнем – разве это не главное?
Николай II и царский двор
Энтони Бивор: Да, но он вовсе не обязательно считал их ближними. В этом и беда: он был царь, а они – нет. К тому же Николай II особенно верил в то, что нельзя показывать эмоции. Он считал это худшим, что может сделать. И вот в чем беда: не то чтобы глупость – совсем глупым человеком он не был, – но у него не было воображения, или он его в себе глушил. Этим он отличался от жены. Он считал, что эмоций не следует показывать вообще никогда.
Например, в Петрограде гостил немецкий принц, приглашенный на ужин, – и вдруг он узнает, что дядю царя взорвали в Москве. Он немедленно звонит во дворец: полагаю, ужин отменяется? Ему отвечают: нет-нет, все в силе. Он приезжает – и застает царя с кузеном за веселой возней: они пытаются спихнуть друг друга с дивана. Детские игры. То есть это привычка вытеснять все, что неудобно для их картины мира. Мысль о том, что люди гибнут в огромных количествах, защищая их или по их приказу, их не тревожит. Они считали это частью естественного порядка вещей. Распутин в какой-то момент говорит императрице, которая искренне переживает из-за потерь: думайте о каждом из них как о свече, зажженной у престола Божия. Как способ успокоить ее – фраза блестящая: вся эта жертва – дань Всевышнему.
Константин Кисин: И что интересно: такая демонстративная религиозность, такое отношение к духовному делает правителей уязвимыми для людей вроде Распутина – и не только Распутина, но и других ему подобных, которые приходят и невероятно ловко манипулируют в собственных целях.
Энтони Бивор: Да. Поразительно, что такой контраст может умещаться в одном человеке. Но это еще одно из захватывающих противоречий – отчасти в самом Распутине и его отношениях с царской семьей, отчасти внутри самой семьи. Потому что другие ее члены были просто в ужасе. Мать царя была в ужасе. На нее, надо сказать, повлиял жуткий сон, который она видела, когда была им беременна: крестьянин отрубает голову ее младенцу. И вот 38 лет спустя она обнаруживает, что ее сын и невестка без памяти очарованы сибирским крестьянином. И она абсолютно уверена: они погибнут в революции, убитые крестьянами.
Война с Японией и крестьянские бунты
Энтони Бивор: Вы упомянули Русско-японскую войну. За пределами мира историков о ней почти никто ничего не знает. Почему вообще случилась эта война?
Константин Кисин: С японцами… 1904-й, верно?
Энтони Бивор: Да, речь о 1904 годе. Война случилась во многом потому, что в тот период Германия и Россия были заинтересованы в захвате частей китайской территории. Не забывайте: великая китайская обида на Запад – это во многом неравноправные договоры, навязанные Китаю в XIX веке, когда он был слабее всего. Русские даже проложили железную дорогу – чтобы ускорить Транссибирскую магистраль – прямо через Монголию. Так что китайцам было на что обижаться. Но и японцы в тот период переживали рост населения и хотели колонизировать свое "ближнее зарубежье", то есть, по сути, Маньчжурию. Так что в этом регионе возник дисбаланс – во всяком случае, дисбаланс силы.
А царя к тому времени убедил предшественник Распутина, еще один мистик и, по сути, аферист – француз по имени Филипп: вы должны стать императором Востока. Да и кайзер Вильгельм II послал царю сигнал в море: "от императора Атлантики – императору Тихого океана". Николай в тот момент подумал: ну, это нелепость. Но потом его стал подзуживать один из министров – Плеве: мол, война с японцами – огромная выгода, она будет быстрой и легкой, это же просто азиаты, куда им против современной русской армии. Хотя "современной" – слово сомнительное. Другие были настроены куда скептичнее, но царю идея скорее нравилась. И на дипломатическом приеме в январе 1904 года, на новогоднем приеме, он повел себя довольно оскорбительно по отношению к японскому послу – тот поклонился и промолчал. Царь не догадывался, что японцы вот-вот перебросят через море огромные силы на Корейский полуостров.
И внезапно они начали атаковать Порт-Артур – главный российский порт на Дальнем Востоке. Дальше японцы собрали огромную армию, а Транссиб был не готов в достаточной мере снабжать и оснащать российские войска. А затем, как я уже упоминал, случилась полная катастрофа: Балтийский флот отправили практически вокруг света, и его уничтожили в Цусимском сражении – одной из величайших морских побед, которую японцы одержали легко. Это было колоссальное унижение для России и лично для Николая II. И оно вынудило его принять, по сути, конституцию – в октябре 1905 года.
И произошло это, конечно, потому, что война породила такой гнев. Было шествие отца Гапона – протест в Петербурге в январе того же 1905 года, когда людей расстреляла императорская гвардия, бросили казаков и все прочее. В деревне жгли помещичьи усадьбы – и следом шла страшная карательная волна. Волнения 1905 года стали настоящей репетицией будущей революции. И тогда же, конечно, броненосец "Потемкин" и мятеж на Черном море.
Так что Николай оказался в глухой обороне. Подписав документ, он разрыдался: он чувствовал, что предал всю семью, что, по сути, подписал отказ от романовского самодержавия. А дальше началась борьба между ним и – что хуже всего с его точки зрения – либеральными консерваторами в Думе, единственными, кто на деле мог спасти монархию от нее самой или помочь ее спасти. Но из-за своего упрямства, из-за отсутствия воображения и упорных попыток восстановить романовское самодержавие он стал сам себе злейшим врагом.
Крах Романовых
Константин Кисин: Итак, проигранная война его сильно ослабляет. И не тот ли это случай – в истории такое встречается постоянно, – когда довольно слабый правитель порождает сопротивление и бунт, потом, именно потому что он слаб, подавляет их с чрезмерной жестокостью, чем порождает еще больше озлобления, и оно копится, а повести страну за собой он не способен? Это, по сути, и произошло?
Энтони Бивор: Да, но есть и вторая версия. Есть те, кто утверждает: крах режима ускоряется, когда он начинает идти на уступки. Так что работает в обе стороны. В его случае, конечно, дело было не только в репрессиях. Премьер-министр Столыпин был известен тем, что давил так жестко, как только мог. И это были эффективные репрессии – но лишь на время. Виселицы все называли "столыпинским галстуком" – из-за массовых казней. Но дело не только в казнях: армию посылали в деревню, и бунтующих крестьян забивали до полусмерти шомполами. Это, разумеется, породило колоссальную злобу и горечь. Все это было своего рода подготовкой.
Но настоящий обвал авторитета царя, Николая II, произошел из-за слухов и наветов – из-за Распутина и его отношений с императрицей. Одно из его писем императрице украли и пустили по рукам: в нем говорилось, что она хотела бы навеки уснуть у него на плече. Это автоматически истолковали так, будто она с ним спит. Чего, конечно, не было и в помине. А дальше мы приближаемся к революции – и к той порнографической фантазии, которая, похоже, предшествует многим революциям. Как во Французскую – выдумки про Марию-Антуанетту и ее связь с принцессой де Ламбаль. Так и тут: что Распутин якобы спит даже с дочерьми-подростками. Опять же, полная неправда.
Но суть в том, что царь, не терпевший никакого вмешательства и отказывавшийся слушать предостережения собственных кузенов и дядьев, позволял жене принимать Распутина во дворце наедине – что было вопиющим нарушением протокола и губило ее репутацию. Он пишет в дневнике: вернулся домой, застал жену и Распутина за приятной беседой, присоединился к ним, провели чудесный вечер. Без малейшего понимания, что он творит. Даже его духовник говорил ему: вы понимаете, что делаете с собой? А он отмахивался: почему я не могу иметь личную жизнь? Ему отвечали: ваша жизнь принадлежит стране. Он отказывался это принять. А в патриархальном обществе вроде России мысль о том, что царь – рогоносец, неизбежно подрывала всякую веру в него.
Вот почему к февралю 1917 года – после убийства Распутина – полумеры, к тому же опоздавшей на годы, – эффект вышел еще и обратный. Замысел был: мы спасаем Россию от нее самой, спасая монархию от Распутина. Да, богатые и аристократия ликовали: прерывали спектакли, вскакивали, кричали "ура" и пели гимн. Но крестьяне говорили иначе: господа только что убили единственного мужика, который сумел подобраться к трону. В общем, как я и сказал, это было слишком поздно – и этого было слишком мало.
А когда наступил февраль – новая беда. Императрица с Распутиным к тому времени назначили в общей сложности 70 новых губернаторов и поменяли большую часть правительства, пока царь сидел в Ставке, вдали от Петрограда. Министров, по сути, назначали они, а царь лишь штамповал решения. Хуже всего был Протопопов, последний министр внутренних дел: он страдал сифилисом, дошедшим до терминальной стадии прогрессивного паралича, разговаривал с иконами и верил, что общается с мертвыми. И вот он заявляет: я возьму на себя транспортную систему. Именно это и приблизило Февральскую революцию: поезда оказались не там, где нужно, и не тогда, когда нужно. В тот январь 1917 года они намертво вмерзли в пути. Неудивительно, что при достаточном количестве зерна в стране его не было там, где нужно, – и в городах начался голод. Так что сама уличная революция не имела никакого отношения к большевикам – те все были далеко: Ленин в Швейцарии, Троцкий в Северной Америке, Сталин в Сибири. Режим был полностью беззащитен. И настолько деморализован, что ни один офицер императорской гвардии не был готов обнажить шпагу в его защиту.
Власть Распутина и царевич
Константин Кисин: А теперь добавим в разговор нотку сочувствия к царю. Пока я читал вашу книгу, у меня в голове крутилась одна мысль: трудно представить двух людей, которые меньше подходили бы для этих ролей, чем царь и царица.
Энтони Бивор: Вы совершенно правы. Психологически… Вот уж где проблемы с отцом. Бедный царь – с отцом-глыбой. Николай II всегда помнил, что он один из самых низкорослых Романовых. "Кто будет слушаться моих приказов?" – почти в слезах говорит он кузену, когда умирает отец. Отсюда его вечный комплекс. И он женится на женщине, у которой свои комплексы – отчасти из-за того, что она выросла при обедневшем дворе. Можно было надеяться, что воспитание у королевы Виктории, ее бабушки, повлияет на нее лучше. Но дальше происходит поразительная метаморфоза: сначала она отказывается выходить за Николая, не желая менять веру с протестантской на православную, – а потом становится православнее любого русского. Одержимая верой в силу икон, в духовность, в идею союза крестьянства с домом Романовых, в "царя-батюшку" и все прочее. Отсутствие воображения было одной из худших их черт. Неспособность слушать чужие советы была общей для обоих. А результат, разумеется, был абсолютно катастрофическим.
Фрэнсис Фостер: Безусловно. Но, справедливости ради, из-за того, как умер его отец – об этом можно чуть подробнее, – он остался без всяких ориентиров.
Энтони Бивор: Да, это правда. Беда в том, что его отец, Александр III, рассчитывал, что у него будет гораздо больше времени подготовить сына. К тому же он рассуждал: меня никто не готовил – значит, и ему подготовка не особо нужна. Снова отсутствие воображения. Вдобавок он обращался с сыном как со слабаком, что уверенности тому не прибавляло. Единственная уверенность, которая у Николая вообще была, появлялась в окружении молодых офицеров – те, разумеется, наперебой ему льстили. Счастливее всего он был на полковых обедах, где его встречали овациями, а провожали как героя. Это и внушило ему мысль, что армия будет верна всегда, что власть Романовых непоколебима. Что это может измениться, ему не приходило в голову – до Первой мировой и самого конца, когда он вдруг увидел, как разваливаются его собственные армии.
Фрэнсис Фостер: И у него была еще одна уязвимость: его наследник Алексей был тяжело, тяжело болен.
Энтони Бивор: Да, и трагедия в том, что болезнь называли "английской": гемофилия пришла по линии королевы Виктории. Носительницами были матери. Болезнь перескочила через поколение и дошла до Александры, императрицы Александры. Четыре дочери были совершенно здоровы. А когда родился Алексей, выяснилось, что у него гемофилия.
Фрэнсис Фостер: Гемофилия – это когда кровь не сворачивается. Порезался – и истечешь кровью.
Энтони Бивор: Именно. Это болезнь крови, которая дает чудовищные боли, особенно в суставах. И именно она дала Распутину его власть. Поначалу у него не было ни власти, ни влияния, но все изменилось, когда он начал снимать симптомы – главным образом голосом, прикосновением и взглядом. Некоторые говорят, что он был гипнотизером, но я не так в этом уверен. Глазами он действительно пользовался мощно. Причем дело было не только в Алексее – были еще один-два ребенка, на которых он оказывал необыкновенно успокаивающее действие. Это, кстати, интереснейший предмет спора: была ли у него некая сила, особенно в руках, действовавшая даже без прикосновения к телу. Но во многом дело в том, что успокаивающий голос снижал давление, а это нередко "отпускало" суставы, которые и причиняли невыносимую боль.
А потом был решающий момент в Спале, в охотничьем доме в Польше, когда мальчик был ближе всего к смерти и надежду уже почти потеряли. И лишь телефонный звонок Распутина убедил мать, что сын выживет. Совпало ли это просто со спадом жара – неизвестно, но с того момента власть Распутина стала тотальной. К ужасу всего двора. Потому что она верила: он истинный святой, через него действовал Бог, который спас династию, и наследник, цесаревич, непременно станет будущим царем.
Обида, Китай и будущее России
Константин Кисин: Сэр Энтони, огромное спасибо, что снова пришли. Под занавес два вопроса. Финальный вопрос у нас всегда один и тот же, но сначала вот что. Если посмотреть на историю отношений России с Европой и Западом в целом: бывали времена, когда европейские страны воевали с Россией, бывали времена, когда Россия вместе с одними европейскими странами воевала против других. То есть отношения с Россией то теплеют, то снова скатываются к вражде. Как вы думаете, наступит ли – на нашем веку – время, когда отношения с Россией повернут в более конструктивное русло? Или война в Украине такова, что будет отравлять их очень и очень долго?
Энтони Бивор: Боюсь, что второе. Думаю, после войны останется огромная горечь. Как все обернется, сейчас, разумеется, предсказать невозможно. Но страдания в России, думаю, будут значительными – и не только из-за экономических последствий. Как они смогут перестроить экономику обратно на, скажем так, более гражданские рельсы и демилитаризовать ее? Это будет очень и очень трудно и принесет огромные лишения в глубинке, да, подозреваю, и в больших городах тоже. Плюс то, о чем мы говорили: травмированные и расчеловеченные солдаты, возвращающиеся с войны, и то, что они сделают со всей страной.
Так что, не вдаваясь в прогнозы: я не думаю, что Россия распадется на части, как пытаются предсказывать некоторые. Но я думаю, что она станет очагом озлобления – и будет опасна именно этим. Многое будет зависеть от другого: станет ли Китай помогать России – или Китай воспользуется уязвимостью России в конце войны в собственных интересах, в Сибири и не только.
Константин Кисин: Китайцы уже забирают российский Дальний Восток – чисто демографически.
Энтони Бивор: Абсолютно, демографически уже. Но они даже меняют карты: Владивосток и другие города, как вы видели, теперь подписаны по-китайски. Так что Путин, без сомнения, нуждается в китайцах – но, думаю, в глубине души и боится их.
Константин Кисин: Ну и, конечно, главный вопрос – что будет, когда Путин уйдет.
Энтони Бивор: Именно.
Константин Кисин: Спасибо, что вернулись к нам, мы это ценим. Перед записью вы сказали – раскрою публике, – что это последний подкаст в вашей жизни. Я, честно говоря, не верю: думаю, вы еще вернетесь, потому что вас здорово принимать, а пишете вы так плодовито. Мы рады, что вы у нас побывали.
Энтони Бивор: Ну нет, что мне понравилось – мы говорили о большом, а не только о частностях. Беда в том, что люди обычно пересказывают всю книгу целиком, и многие потом думают: зачем мне теперь ее покупать? А вот когда получается по-настоящему большой разговор – это другое дело. Так что нет.
Константин Кисин: Как я и сказал, будем ждать вас снова.
О чем мы не говорим, а должны
Фрэнсис Фостер: Подождите, не убегайте – наш финальный вопрос, как всегда, один и тот же: о чем мы не говорим, хотя должны?
Константин Кисин: Можно в контексте нашего разговора, можно о чем-то совсем другом.
Энтони Бивор: То есть – о текущей политике?
Константин Кисин: О чем угодно. О том, что сидит у вас в голове и о чем, по-вашему, почему-то никто не говорит.
Энтони Бивор: Ну вот, например: какими будут экологические последствия? Давайте честно: война – одна из худших экологических катастроф, какие можно представить. А сейчас в мире войн все больше, конфликтов все больше – в Африке и не только, где люди уже страдают от войн за воду и климатических бедствий разного рода. Так что главным вопросом, боюсь, снова станет иммиграция – как побочный эффект всего остального. И Европа никак не может быть спасательной шлюпкой для всех. Забавно, кстати: в книге, которую я опубликовал в 1990 году, я, помнится, предсказывал, что роль армий в будущем, возможно, сведется к одному – не допускать массовой иммиграции.
Константин Кисин: Сэр Энтони Бивор, спасибо, что пришли.
Энтони Бивор: Что вы, мне было очень приятно.
